Первым раздался грубый, пьяный и полный нетерпения голос дяди Гэ Даюна:
— Эта девчонка почему до сих пор не вернулась? Где её носит? Который уже час!
Следом зазвучал голос тети Гэ Чуньмэй — суетливый и пренебрежительный:
— Кто её знает! Еда уже остывает! Юйхао еще не ужинал, он же в растущем возрасте, а что если проголодается? Ладно-ладно, не будем её ждать, давайте садиться за стол.
Юйхао, о котором она говорила, был их любимым сыном, учившимся в третьем классе начальной школы.
Дядя, судя по всему, сделал большой глоток вина, и донесся глухой стук тяжелого дна рюмки о стол, сопровождаемый еще более громкими жалобами:
— Эх, я просто ума не приложу, в твоего ли брата! Сам наворотил дел — сам и расхлебывай! Приспичило ему тогда жениться на этой болезненной хрупчке, родила дочку — та же ходячая аптека. А теперь что? Сам в кусты, каждый зажил своей жизнью, а этот обносок скинули нам? Мы ему что-то должны, что ли?
Он, казалось, совершенно забыл, что сам, будучи зятем, примаком, до сих пор жил в старом доме тестя с тёщей, горбатился в три смены на заводе в посёлке и не имел даже собственного угла.
Голос тети мгновенно приобрел заискивающие и успокаивающие нотки, но каждое её слово разило наповал:
— Тише ты... Эх, по-моему, подумаешь, девчонка — всё равно вырастет и в чужой дом уйдет. Как только она немного устроится, давай придумаем способ отправить её жить отдельно, и дело с концом. У её мамы ведь есть деньги, не содержать же нам её всю жизнь? И вообще, её комната выходит на солнечную сторону, светлая — разве не идеально отдать её под кабинет Юйхао или под детскую, когда подрастет?
Она безошибочно задела самые болезненные струны и чаяния мужа.
Старческий и желчный голос бабушки тоже влился в этот хор:
— Именно! Какая польза от девки — одни убытки? Смотреть тошно, вечно ходит с похоронной миной на лице!
Дедушка так ничего и не сказал, но само это молчание было пропитано пренебрежительным высокомерием.
Каждое слово, словно заострённая ядом ледяная игла, вонзалось в самые уязвимые, лишённые какой-либо защиты уголки сердца Цзи Маниюй. Протянутая рука, собиравшаяся толкнуть дверь, замерла на полпути, кончики пальцев оцепенели от холода. Боль в спине и лодыжках от утреннего падения, которая уже начала притупляться, в этот миг словно ожила от услышанного, наполняясь новой, ещё более острой тоской, медленно расползающейся по телу.
Она глубоко и беззвучно вдохнула — этот вдох сочетал в себе ночной холодок и солоноватый привкус морского ветра, — и тяжелым грузом осел в груди. Войти? Предстать перед теми лицами, что источали презрение и равновесие, и в удушающей атмосфере молча доедать этот остывший ужин, похожий на подачку?
Нет.
Эта мысль возникла внезапно, но была до предела твердой.
Она не хотела туда входить. Ни единой секунды.Она резко отдернула руку, словно испугавшись обжечься о дверную створку, круто повернулась и, почти спасаясь бегством, быстрыми шагами направилась обратно по той же дороге, по которой пришла. Шаги становились всё быстрее, и под конец она почти перешла на легкий бег. Она не знала, куда направляется, — ею двигало лишь инстинктивное желание убраться подальше от этого так называемого дома, подальше от голосов тех, кто видел в ней лишь обузу и хлопоты.
Ночной ветер стал еще холоднее, беспрепятственно проникая сквозь тонкую школьную форму, продувая рукава и вызывая судорожную дрожь. Слёзы хлынули без предупреждения: поначалу они беззвучно катились по щекам, но вскоре вышли из-под контроля и потоком хлынули наружу. Она выбежала на насыпь и помчалась наугад в сторону, откуда пришла, а ветер разносил соленые слёзы, которые оседали на пересохших губах. Сердце от бега и сильного душевного волнения пронзило резкой болью, и ей пришлось остановиться. Обессилев, она присела на корточки под одиноким низким деревом с искривленным стволом и глубоко уткнулась лицом в колени.
Рыдания были силой задавлены где-то в глубине горла, а плечи помимо ее воли сильно дрожали. Вся накопившаяся обида, одиночество и боль от предательства прорвали плотину в этот самый миг. Бросившие ее родители, омерзение со стороны родственников, телесные недуги, туманное будущее… Всё это, словно бесчисленные черные волны, плотно окутало ее, увлекая в пучину отчаяния. Она походила на забытого всем миром детеныша зверя, которому оставалось лишь в этом безлюдном уголке зализывать свои кровоточащие раны.Пока она погрузилась в собственную скорбь, едва ли не сливаясь с густой ночной темнотой, неподалеку раздался легкий шаг и затих.
Цзи Маниюй резко вздрогнула и испуганно подняла голову. Сквозь пелену слез она увидела вернувшегося Си Хуайлиня.
Тот стоял всего в нескольких шагах и молча смотрел на нее. В руке у него откуда-то появился прозрачный пластиковый стакан, наполненный молочно-белой жидкостью, от которой исходил едва заметный парок. Тусклый желтоватый свет уличного фонаря очертил четкий силуэт его фигуры, вытянув у его ног длинную тень.
Их взгляды встретились.
Цзи Маниюй почувствовала себя так, будто кто-то подсмотрел ее самую постыдную тайну, и волна сильнейшего стыда и паники мгновенно захлестнула ее. Она суетливо принялась рукавом яростно стирать с лица следы слез, но покрасневшие припухшие глаза, нос и едва сдерживаемые, тихие всхлипывания уже давным-давно все выдали. Ей хотелось провалиться сквозь землю.
Си Хуайлинь ничего не говорил, и на его лице не отражалось никаких особенных эмоций — ни жалости, ни любопытства, ни раздражения. Он просто тихонько подошел, присел перед ней на корзички, сравнявшись с ней взглядом. А затем протянул ей тот стакан теплого молока.
— Держи, — его голос был спокойным, с ночной прохладой, но удивительным образом лишенным какой-либо агрессии.Легкий ветерок пронесся мимо, растрепав короткие волосы Си Хуайлинь, собранные на затылке. Несколько темных прядей выбились из-под заколки и рассыпались по ее вискам и щекам, мягко колыхаясь на ветру и смягчая черты ее лица, которые обычно казались довольно суровыми. Она смотрела на Цзи Маниюй с такой сосредоточенностью, словно говорила без слов: плакать не страшно, я все видела, и это останется только между нами.
Цзи Маниюй застыла, глядя на стакан молока. В холодном ночном воздухе от него поднимался пар, казавшийся невероятно теплым. Она снова подняла взгляд на Си Хуайлинь, на ее глаза, которые даже в темноте оставались ясными и светлыми. В груди девушки всколыхнулось невыразимое, сложное чувство, в котором смешались неловкость, удивление и крошечная — слабая, но вполне реальная — капля утешения от того, что ее наконец-то заметили.
Она нерешительно, дрожащими пальцами протянула руку и взяла стакан. Тепло мгновенно передалось сквозь стенки сосуда к ее озябшим ладоням, а затем, вместе с кровью, разлилось по всему телу, будто пытаясь хоть немного разогнать стужу, сковавшую душу.
Этот теплый напиток был подобен маленькому солнцу, упрямо излучающему тепло в ее ледяных ладонях и постепенно изгоняющему холод из каждой клеточки тела. Цзи Маниюй делала крошечные глотки. Сладкая жидкость с легким молочным привкусом плавно текла по горлу, на время успокаивая пустой желудок и натянутые до предела нервы. Слезы уже высохли, но опухшие веки, покрасневший кончик носа и редкие, непроизвольные всхлипы все еще напоминали о недавней безмолвной буре.
Си Хуайлинь присела перед ней на корточки. Она молчала, не торопила, просто ждала. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, на бурлящую черную морскую гладь. В тусклом свете уличного фонаря ее профиль казался четко очерченным, а обычная суровость черт в эту ночь словно слегка отступила. Только когда стакан в руках Цзи Маниюй опустел, она перевела взгляд на ее пальцы, все еще крепко сжимавшие пустую емкость.
— Полегчало? — спросила она. Голос ее был тихим, но в шуме морского бриза звучал отчетливо.
Цзи Маниюй кивнула, не решаясь поднять глаза, и пролепетала едва слышно:
— …Спасибо за молоко.
Си Хуайлинь поднялась на ноги и отряхнула колени от возможной пыли. Движение было быстрым и уверенным. Она взглянула на черные, немного потертые электронные часы на запястье — их экран в темноте испускал призрачное зеленоватое свечение.
— Почти семь, — сказала она, и в ее тоне проскользнула едва уловимая спешка, словно она вдруг вспомнила о чем-то важном. Затем она снова посмотрела на Цзи Маниюй и протянула руку — не чтобы что-то дать, а чтобы прямо и решительно схватить ее за вторую, все еще холодную кисть. — Если будем и дальше медлить, еда, которую мне дают на работе в Лихайгане, совсем остынет. Если не поторопимся, ты останешься без ужина.То ощущение снова накатило. Тепло ладони, шершавые мозоли на подушечках пальцев и у основания большого пальца терлись о нежную кожу Цзи Маниюй, создавая ощущение грубоватой, но подлинной опоры. Этот жест был слишком внезапным и в то же время слишком естественным, исполненным непреклонной уверенности, не допускающей возражений.
Сердце Цзи Маниюй яростно заколотилось, и она инстинктивно попыталась вырваться. От тепла на запястье ее охватила паника. Она привыкла держаться от людей на расстоянии, привыкла никого не утруждать, привыкла прятаться внутри прочной, но невидимой раковины. Открыть сердце? Принять столь прямую помощь от человека, который ей почти чужой? Это было слишком опасно и слишком… неловко. Тайные мысли семнадцатилетней девушки всегда окутаны многослойным покровом стыдливости и гордости — она до смерти боится, что кто-то разглядит ее глубоко запрятанную беспомощность.
Но…
Она подняла влажные ресницы и посмотрела на Си Хуайлинь. С того самого момента, как она ступила на землю Лихайгана, эта девушка была похожа на луч света — непредсказуемый, но неизменно появляющийся в самый критический момент.
В первый учебный день, когда ее сбили в шумном коридоре и она оказалась в совершенно жалком виде, именно та протянула ей руку.
Когда она растерянно блуждала в поисках класса, то обнаружила, что та сидит прямо рядом с ней.
Когда после уроков она заблудилась и стояла у школьных ворот, чувствуя себя выброшенной на необитаемый остров, именно она «попутно» проводила ее обратно.
А сейчас, когда она была в самом жалком, самом отчаянном положении, сидя на обочине и беззвучно плача, та снова вернулась — принесла стакан горячего молока, а теперь собирается вести ее ужинать.
Каждый раз все складывалось так «вовремя». Неужели это и правда простое совпадение? Или…
На дне души Цзи Маниюй поднялась горькая рябь. Она действительно не хотела умирать. Если бы она и вправду хотела сдаться, то не стала бы волочить это разрушенное тело, терпя боль и одиночество, цепляясь за жизнь до сегодняшнего дня. Она хотела выжить, пусть даже жалко и влача жалкое существование. А девушка перед ней была единственным теплым цветом, появившимся в ее серой и мрачной жизни, пусть даже сама эта цветная пелена, казалось, была окутана слоем таинственного и опасного тумана.
Разум и инстинкт, страх и жажда вели в ее сердце ожесточенную борьбу. Твердое пожатие на запястье не ослабевало, словно безмолвно передавая какую-то силу.
В конце концов инстинкт выживания и слабое стремление быть понятой одержали верх над тяжелым чувством стыда и душевной обороной. Она прекратила слабые попытки вырваться, подняла другую, ледяную руку и осторожно накрыла ладонь Си Хуайлинь, державшую ее за запястье, словно подтверждая что-то или идя на компромисс. А затем она ошеломленно кивнула.
Уголки губ Си Хуайлинь едва заметно приподнялись — так, будто она с облегчением выдохнула или же все произошло именно так, как она и ожидала. Больше она ничего не сказала, лишь чуть крепче сжала ее запястье, повернулась и снова зашагала вперед, увлекая ее за собой.
http://bllate.org/book/37198/4632935
Готово:
