Этот человек явно что-то замышлял. Выпив несколько чашек, он постепенно раскрепостился и заговорил, заплетая язык:
— Шумисы Ван, конечно, ухватился за удачу! Ведь мы с самого начала говорили: среди ханьских чиновников Южной палаты одни — коренные жители Шанцзина, Юньчжоу и прочих мест; другие — из знатных родов Цзиньской державы, бежавших сюда ещё во времена смуты; а третьи, вроде меня, просто решили, что в Цзиньской державе не ценят таланты, да и реформы с внутренними переделками лишь усугубляют беды народа и чиновников. Поэтому добровольно перешли к вам.
Он изливал свою горечь:
— Я как раз из последней категории. Слышал, будто в Ся людям с юга рады, особенно тем, кто приходит из Цзиньской державы. А приехав, разочаровался. Да, на юге и севере учреждены отдельные должности, формально равные, но на деле — пропасть! В душе вас никогда не считают своими… Эх!
Покручинившись немного, он вдруг переменил выражение лица на заискивающее:
— Но Шумисы Ван — совсем другое дело! Его доверие завоевала сама тайху, он и добродетелен, и талантлив — ему уж точно предстоит стать маркизом или даже канцлером, прославить род!
Лицо Ван Яо уже потемнело. Вино ударило в голову, и он даже притвориться весёлым не мог. Просто махнул рукой, будто его тошнит:
— Больше не могу пить.
И, вытащив из кошелька деньги, хлопнул ими по столу:
— Я устроил пир — я и плачу! Угощайся.
За спиной Ван Яо тихо рассмеялся Чжэн Юй:
— Шумисы Ван слишком любезен! Я тоже из Линъаня — земляки, так сказать. Прошу вас, не забудьте и обо мне, поддержите хоть немного! Вам сейчас самое время — в расцвете сил, с такой белоснежной кожей и чёрными, как смоль, волосами! За вами даже песни поют: «Весенний день прекрасен, цветы пышно цветут, вдова-императрица вновь выходит замуж».
У Ван Яо будто кулаком в грудь ударили — в горле поднялась горькая, солоноватая волна. Сжав зубы, он продолжал идти, пока Чжэн Юй не скрылся из виду. Лишь тогда, ухватившись за ствол дерева, он начал судорожно рвать: сначала — вино и еду, с отвратительным зловонием; потом — желудочный сок и жёлчь, кислую и горькую; наконец, почти обессилев, лишь цеплялся пальцами за кору, сотрясаясь от безрезультатных спазмов.
Автор поясняет: название главы взято из стихотворения Лю Чэ «Песнь осеннего ветра»: «Когда радость достигает предела, печали становится тем больше». Смысл тот же. Слабое место Ван Яо — его неугасимое чувство морали: каким бы ветреным и обаятельным он ни казался, он не способен переступить через собственные принципы.
Цитата про «вдову-императрицу» — парафраз строк из «Дворцовых песен о чужеземцах» Чжан Хуаньяня времён Цин: «Весенний чиновник вчера подал новый устав, великий обряд — вдова-императрица вновь выходит замуж». Чжан Хуаньян был героем-борцом против цинского завоевания, и для него речь шла не о том, выходила ли вдова замуж на самом деле, а о том, чтобы найти хоть какой-то повод для морального осуждения. Так что «великий обряд» — это сарказм. Здесь отголосок того же тона.
------------------------------
Прошу милых читателей оставлять комментарии по возможности скромнее.
Меня вот-вот начнут бить…
☆
Весть о том, что шумисы Ван заболел, долетела до дворца мгновенно — и к его новой резиденции немедленно направили шестерых императорских лекарей. Ван Яо сел на постели и отмахнулся:
— Не стоит беспокоить господ! Просто простудился после пьянки, желудок расстроился, немного рвёт и поносит. Уже выпил крепкий отвар шэньцюй с имбирём — сейчас пропотею и всё пройдёт!
Главный лекарь погладил бороду и вежливо улыбнулся:
— Позвольте всё же осмотреть пульс, Шумисы. Тайху крайне обеспокоена и лично приказала нам прийти. Вы ведь столп государства, без вас ни дня! — Он добавил с улыбкой: — Я тоже ханец с юга. Тайху сказала, что, возможно, мне будет легче подобрать лечение.
Ван Яо едва сдержал усмешку, но в душе растрогался её заботой и протянул руку. Диагноз оказался прост: переохлаждение после пьянки. Ван Яо сказал:
— Такое со мной уже бывало. Однажды напился и спал на ветру всю ночь — с тех пор эта болячка. Обычно пью два приёма отвара шэньцюй с имбирём — и проходит. Благодарю за труды!
Лекарь задумался, подошёл к письменному столу и написал рецепт. Ван Яо взглянул — там значились даншэнь, хуанци и прочие травы, а также ласточкины гнёзда, морской огурец и другие редкие деликатесы. Он вопросительно посмотрел на врача, и тот пояснил:
— Сейчас они, конечно, не к месту. Но после выздоровления их стоит употреблять для укрепления тела.
Ван Яо отказался:
— Мне ещё нет и двадцати пяти, здоровье в порядке — не нужны мне эти снадобья!
— Тайху приказала использовать самые лучшие лекарства для лечения Шумисы, а после — самые лучшие средства для восстановления. Я лишь исполняю приказ. Не ставьте меня в неловкое положение, — сказал лекарь.
Ван Яо на мгновение замер, потом горько усмехнулся и велел принять лекарства.
Но и это было не всё! Уже после полудня, ближе к третьему часу дня, за воротами поднялся шум, а затем — внезапная тишина. Ван Яо, читавший книгу, собрался послать слугу выяснить, в чём дело, но главные ворота с грохотом распахнулись. Новый дворецкий, ещё не разобравшийся в обычаях, вбежал, спотыкаясь:
— Из дворца пришли!
Ван Яо моргнул, раздражённый её назойливостью, но в душе испытывал и ожидание. Махнул рукавом:
— Скажи, что сплю.
И правда разделся, надел домашний халат, забрался в постель и даже не опустил занавески — просто повернулся к стене и сделал вид, что спит. «Что за нравы в этой северной Ся! — думал он. — Тайху выходит из дворца, когда вздумается, заявляется в дом чиновника без предупреждения… Видимо, „Наставлений для женщин“ и „Правил для жён“ не читала. Может, стоит посоветовать?» Но тут же отмёл эту мысль: «Сам-то я считаю эти книжонки вздором, неужели стану навязывать их чужеземке, не связанной условностями? А вдруг она в ответ устроит „сожжение книг и захоронение учёных“? Тогда я точно стану преступником!»
Пока он предавался этим размышлениям, раздался знакомый женский голос:
— Это та комната?
Ван Яо крепко зажмурился, притворяясь спящим. Он слышал, как служанка отодвинула занавеску, как её оленьи сапожки тихо стучали по полу, как она подошла ближе — и как её дыхание коснулось его уха. Наконец, голос прозвучал сверху:
— Правда спит? Неужели тот болван солгал?
Он думал, она разочаруется и уйдёт. Но Ваньянь Чжо с любопытством обошла комнату и тихо прокомментировала:
— Эта «Картина рыбака в заснеженном поле» и бутыль янцзинского красного фарфора с изображением цветов японской айвы — явно не от князя Ланьлина. Такой изысканности он не понимал бы!
Осмотревшись и не найдя занятия, она тихо отчитала слуг:
— Это же императорские лекарства! Почему не даёте Шумисы?
Слуги заторопились с объяснениями. Ван Яо едва сдержал смех. Наконец наступила тишина, но занавеска не шелохнулась. Он мучился, то ли обернуться, то ли терпеть, и не знал, сколько продлится это испытание. В конце концов, он сделал вид, что потянулся, повернулся к ней лицом и медленно открыл глаза.
Ваньянь Чжо склонила голову и улыбнулась:
— Почему не процитируешь: «Кто первый пробуждается от великого сна? Всё знаю сам»?
«Ещё и трёхкратное посещение хижины устраивает!» — подумал Ван Яо, делая вид, что только что заметил её.
— Ах, тайху! Позвольте встать и поклониться!
Ваньянь Чжо фыркнула:
— Лежи спокойно! Не хочу, чтобы ты снова простудился!
И махнула рукой прислуге:
— Поняла. Сейчас ещё идёт этап изгнания холода, добавки не нужны. Оставьте лекарства здесь — горячие, всё равно не выпьет.
Служанки и евнухи молча вышли, прихватив с собой новых слуг Ван Яо. Дверь скрипнула, и Ваньянь Чжо сама задвинула засов.
У Ван Яо сжалось сердце:
— Мы же одни…
— Замолчи! — бросила она, закатив глаза. — Вечно изображаешь из себя моралиста!
Ван Яо горько усмехнулся. В Цзиньской державе все называли его распутником, не идущим путём благородных. А здесь, выходит, он — моралист! «Ладно, — подумал он, — раз не моралист, так не моралист!»
Он раскинул руки и лениво сел на постели:
— Хорошо. Всё равно твою постель я уже занимал. Сегодня моя очередь — хочешь, залезай?
Ваньянь Чжо снова закатила глаза, но в уголках губ заиграли ямочки. Она бесцеремонно уселась на край его кровати и взяла со столика чашу с лекарством:
— Ну и хитрец! Только начал служить мне — и уже заставил меня ухаживать за тобой. Ни капли не уступишь!
Голос звучал упрекающе, но лицо сияло нежностью. Она подула на ложку и поднесла её к его губам:
— Не боишься горечи?
Ван Яо привык к лекарствам и не боялся горького. Но сегодня настроение было подавленным, и он не хотел давать повода для игр. Покачал головой и выпил, потом сказал:
— Дай мне чашу и ложку. Не люблю, когда кормят.
Ваньянь Чжо наклонилась ближе и прошептала:
— А если так, как в прошлый раз?
Ван Яо не выдержал и лёгким поцелуем коснулся её алых губ:
— Хватит! Отвар шэньцюй пахнет странно — не хочу, чтобы ты расплакалась. У меня ведь нет конфет или цукатов, чтобы заглушить вкус.
Ваньянь Чжо почувствовала его холодность — совсем не похожую на пылкого мужчину, только что вкусившего страсти. В душе у неё зашевелилась тревога: «Мужчины часто бывают жестоки. Неужели, добившись своего, он уже остыл? Неужели мне придётся унижаться перед ним? У него есть гордость — но разве у меня её нет?»
Её лицо слегка похолодело:
— Ладно. Отдыхай. Как только минует второй месяц, начнётся поездка на набо в Сичин. Отец останется в Шанцзине, а все остальные — император, я и ты — поедем вместе.
Она гордо распахнула дверь и вышла, оставив за собой развевающийся шлейф.
Ван Яо добился своего — но остался с пустотой в груди.
Через пару дней он уже выздоровел. На важной должности не было повода брать долгий отпуск, и он вновь облачился в шёлковый халат, чтобы заняться делами в Южной палате. Работа отвлекала от тревог, и настроение постепенно улучшилось. Институт набо был восстановлен, чтобы тайху и император, объезжая владения, поддерживали боеготовность армии, не забывали о корнях и укрепляли контроль над огромной территорией. Ван Яо изучал распределение войск и карты западных земель, и наконец улыбнулся:
— Если двигаться шаг за шагом отсюда, старые подданные князя Цинь не посмеют шевельнуться. Достаточно будет громкого предупреждения, чтобы его родственники по женской линии затихли на десять лет.
Он обернулся:
— Позовите писцов — пусть оформят расчёт продовольствия и фуража для армии. Всё должно быть без ошибок.
Подошли несколько человек. Ван Яо вспомнил того, кто просил его о покровительстве, и спросил:
— А где писец Чжэн?
Остальные переглянулись, и наконец кто-то сказал:
— Чжэн Юй попался на взятках — сидит в тюрьме, ждёт приговора.
Ван Яо удивился. Чжэн, хоть и болтлив, казался скорее глуповатым льстецом, чем жадным коррупционером. Какой уж там ущерб от мелкого писца без реальной власти? Он лишь кивнул:
— Значит, остальным придётся работать усерднее.
Во второй половине дня, как обычно, последовал вызов тайху. Ван Яо почесал затылок: идти боялся, но и не идти — тоже. Наконец решился: «Чем больше скрываешь, тем больше сплетен! Лучше вести себя открыто. Спал с тайху — так спал. Получил повышение — так получил. Нечего стыдиться!»
Однако, войдя в покои, он увидел неожиданную картину: Ваньянь Чжо сидела в библиотеке с маленьким императором на коленях и показывала ему рисунки луков, мечей и копий, называя их.
Император сначала интересовался, но вскоре заскучал и начал ёрзать, как червячок.
Ваньянь Чжо давно заметила Ван Яо, но нарочно не смотрела на него. Прижав мальчика к себе, она прикрикнула:
— Даже картинки не можешь спокойно смотреть? Задница чешется? Хочешь, постучу?
Император испуганно уставился на неё большими глазами. Увидев её ледяное лицо, он тут же замер и с грустным видом стал слушать дальше:
— Это минди. Не остриём убивает, а свистом. В наконечнике — дудочка. Куда летит стрела — там и свист. Натренированные солдаты, услышав свист, сразу выпускают свои стрелы в том же направлении. И тогда… дождь стрел накрывает всё вокруг! В зоне поражения никто не выживает!
http://bllate.org/book/3556/386827
Готово:
