Янь Ифан холодно усмехнулся:
— Раз уж я принял решение, то жалеть о нем не стану.
Однако нефритовое кольцо, добытое в ходе недавнего набега, в его руке постепенно обратилось в порошок.
Чэчи взмахнул рукавом и развернулся, уходя, и лишь легкий вздох сорвался с его губ:
— Все должно было быть иначе…
— Куда ты? — в тревоге окликнул его в спину Янь Ифан.
— Спасать человека.
— Поздно!
Поздно, давным-давно поздно.
Чэчи обернулся:
— Пока в сердце теплится надежда, никогда не поздно.
Фигура Чэчи растворилась в бескрайней ночной мгле.
Время шло капля за каплей.
Настал час Хай.
Должно быть, все уже не исправить.
Янь Ифан закрыл глаза.
В этот час Юнь Цинхэн, наверное, уже добрался до того старика?
Должно быть, уже начал ублажать старика под ним?
Каково же его положение?
Станет ли он послушно потакать?
Будет ли сопротивляться?
Человек с таким характером, когда сопротивляется, лишь сильнее разжигает в других желание надругаться, не так ли?
Получив такое сокровище, старик, должно быть, пришел в дикий восторг?
Дыхание Янь Ифана стало сбиваться.
Время пришло.
Стоит лишь донести вестнику отряда, как станет известно, преуспел ли Юнь Цинхэн.
Или, быть может, он уже… лишился девственности.
Янь Ифан молча ждал развязки, к которой так стремился.
Стоило только Юнь Цинхэну покончить со старикашкой, как его демонические воины могли бы ринуться вперед единой толпой.
— Доклад! — Наконец появился вестник.
Янь Ифан резким движением поднялся с кресла.
Крах.
Когда Янь Ифан в спешке примчался к тому человеку, перед его взором предстал Юнь Цинхэн: его алые одежды наполовину спали, тело покрывали следы разврата, и он, стоя на коленях у края кровати и упираясь в нее руками, безостановочно извергал рвоту. А у самых его ног распростерлось тело того самого дряхлого старика.
Старик был мертв, лишившись опоры, их войскам не составило бы труда сокрушить Бессмертные Врата Четырех Символов.
Зрелище представшего перед глазами Юнь Цинхэна было поистине устрашающим: волосы растрепаны, на плечах наброшена лишь красная нижняя сорочка, ворот распахнут, на теле множество багровых следов. Опираясь на край ложа, он извергал желудочный сок, пока лицо его не залили слезы, губы покраснели, словно их искусали, тело непрестанно колотило, дрожали даже зрачки.
Судя по всему, все уже…
Чэчи не удержался и шагнул вперед, желая успокоить его голосом.
Но стоило ему сделать лишь шаг, как Юнь Цинхэн оттолкнул его с такой силой, что тот едва устоял на ногах:
— Не подходи! Не подходи, не подходи…
Он напоминал испуганную птицу: стоило кому-то приблизиться, как им овладевал ужас, он безумно взмахивал руками, преграждая путь. Видя это, Чэчи уже не смел подходить ближе и лишь издалека протягивал к нему руки, дрожащим голосом произнося:
— Хорошо, хорошо, я не подхожу, не подхожу, не бойся.
Стоило Юнь Цинхэну повернуться и шевельнуть одеждой, как Янь Ифан отчетливо разглядел части его тела, только что сокрытые тканью: сплошь покрытые багрово-синими синяками, не осталось ни единого живого места, особенно на груди и между бедер.
Сердце в этот момент сжалось в тугой комок.
Но не прошло и мгновения, как на смену пришло невыразимое сладострастие: он ликовал, торжествуя, что в этой схватке с Внутренним Демоном победителем вышел он сам.
Никто не смел приблизиться к этому безумному глупцу. Уголки его рта были испачканы рвотными массами, глаза покраснели. Блуждающим взглядом он на секунду встретился с Янь Ифаном — всего один этот миг полоснул по сердцу острой болью, словно его терзали тысячей ножей.
Янь Ифан сжал кулаки, развернулся и ушел.
Он не произнес ни слова, даже не похвалил того за отлично выполненную работу.
Он победил, он держал под контролем этого человека — сама жизнь и смерть, успех и поражение зависели от одного лишь веления его мысли.
Все так и должно было быть.
Но…
Янь Ифан закрыл глаза, но в памяти всплывал лишь недавний образ того человека.
Он думал о тех пестрых багровых следах на белоснежной коже — целовать их, должно быть, невероятно сладко? От этого человека исходил столь дивный аромат, что стоило лишь слегка приблизиться, и в голове от блаженства помутилось бы, не правда ли?
Когда этого человека довели до столь плачевного состояния, в душе неизбежно должно было всколыхнуться невыразимое желание жестокой расправы, верно? Должно быть, это принесло бы величайшее удовлетворение? Одно лишь размышление об этом заставляло пахнущие части тела сжаться от возбуждения.
Как досадно, что такое сокровище осквернил этот старый хрыч.
Но еще досаднее было то, что прежде он полагал: стоит лишь отправить его прочь, запятнать и осквернить, как интерес к нему угаснет сам собой. Но он ошибался.
Недосяжные фантазии опьяняют сильнее и сильнее будят воображение, чем то, что удалось вкусить наяву.
Как он сам день за днем докатился до такого? Он ведь точно не должен был испытывать подобные помыслы по отношению к бывшему старшему наставнику! В детстве он и вовсе воспринимал его исключительно как близкого родственника, так почему же по возвращении все переменилось?
Его начал сводить с ума чистый аромат, исходивший от того человека, его пьянили тайные, мимолетные поцелуи, которыми тот одаривал его раз за разом.
Быть может, все началось с поцелуя под черным дождем? Или с тех последующих скрытных поцелуев? А может, из-за тех объятий, от которых невозможно было оттолкнуть, — крепких объятий снова и снова? Невозможно разобрать, теперь уже ничего не разобрать.
Пока он пребывал в неведении, его сердце начало гнить: от первородного отвращения к этому глупцу до нынешнего состояния, когда, проснувшись утром и не обнаружив его рядом, он испытывал тревогу.
За это время телесные отклики и давние воспоминания постепенно переплелись, границы между моралью, чувствами и здравым смыслом размылись. Его разум полностью ослепила та фигура, а всевозможные сложные эмоции перемешались. В конце концов, самыми честными оказались телесные реакции, хотя они же были и самыми лживыми.
Он ведь определенно не должен был преступать такие устои, однако… незаметно для себя начал искать оправдания собственным странностям. Он стал выходить за рамки человеческих тюремных законов морали, отыскивая оправдания через нормы демонов, чье мировоззрение было ближе к его нынешнему настрою. В конце концов, демонов не тяготит столько этических устоев.
Его совратили.
Этот сердечный узел ничуть не распутался.
Он не мог уснуть. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором вставали багровые пятна на теле того человека и его полные хрупкости глаза, а в груди словно полыхал огонь.
Целыми днями он заставлял себя не думать об этом.
Словно испытывая ломку после Порошка пяти камней, в одиночестве он маялся так сильно, что едва сохранял человеческий облик.
Он не смел видеться с Юнь Цинхэном, подсознательно избегая любых новостей о нем. Порой среди бела дня, при мысли об этом человеке, его сердце пронзительно и болезненно сжималось.
Все пройдет, все обязательно пройдет, это скоро минует.
Прижимая руку к груди, говорил он себе.
Он принялся искать себе серьезные дела, чтобы хоть как-то отвлечься.
Последнее время он с головой ушел в государственные заботы.
Он рассчитывал сбежать от мыслей подобным образом, но дела, касающиеся того человека, словно сами находили его.
Чэчи несколько раз приходил к нему, умоляя навестить Юнь Цинхэна. Чэчи говорил, что со дня того происшествия состояние Юнь Цинхэна оставалось крайне тяжелым, рассудок явно помутился: стоило кому-то приблизиться, как он начинал орать и буйствовать, словно безумный, а во сне беспрерывно звал дядюшку. Чэчи верил, что только Янь Ифан способен вернуть его в норму.
— Какое мне до него дело? Он сам заявлял, что делает это по доброй воле, — бросил Янь Ифан, продолжая разбирать дела. Помолчав, он добавил: — Если он и впрямь не сможет оправиться, столь никчемный раб мне без надобности.
Чэчи пытался убеждать его вновь и вновь, но каждый раз получал отказ. Со временем, то ли потому что Юнь Цинхэну стало лучше, то ли потому что Чэчи осознал тщетность своих уговоров, визиты прекратились.
Чэчи больше не докучал визитами, но сердце Янь Ифана вовсе не забыло того человека.
Напротив, это невыразимое чувство с течением времени накапливалось и становилось лишь гуще.
Слух сам собой вылавливал любые толки о нем.
Когда подчиненные судачили между собой, их разговоры частенько крутились вокруг Чэчи.
— Лорд Чэчи в последнее время столько сил вкладывает в этого раба, я каждый день вижу их вместе.
Какой еще раб, в Мире Людей нет рабов.
— Точно! И ведь этот раб совсем не ценит заботы, целыми днями орет на лорда Чэчи. На месте этого раба я бы вел себя тихо и строго соблюдал все эти человеческие правила трех поколений подчинения и четырех добродетелей.
— Ты что, дурень? Три подчинения и четыре добродетели касаются человеческих женщин, а тамошние женщины — рабыни мужчин. Какую глупость ты несешь, будучи воином? Но если подумать, и вправду непонятно, ради чего лорд Чэчи тратит столько сил на какого-то безумца.
— Лорд Чэчи слишком долго пробыл в Мире Людей, перенял их скверные привычки. Глянь на лорда Яня: раб нужен — используй его как положено, а носиться с ним вот так — на что это похоже?
— Эй, говори давай, а ведь этот раб и впрямь силен, раз сумел так накрепко прибрать к рукам лорда Чэчи. Смотри, не пройдет и нескольких дней, как лорд Чэчи попросит у лорда Яня вольную для него.
— А? Ты хочешь сказать… Да ну, не может быть! Он же мужик…
Кисть, державшаяся для разбора бумаг, больше не слушалась.
Словно под действием злых чар, его ноги вопреки всякому здравому смыслу понесли его к покоям этого человека.
Но зачем он, словно какой-то воришка, украдкой тащился позади Чэчи прямо к чужой двери?
Еще издалека Янь Ифан услышал доносившийся из комнаты Юнь Цинхэна звон разбитой посуды и его истеричный визг:
— Пошли вон! Не смейте мне прислуживать! Прочь!
Голос охрип, утратив прежнюю звонкость, и теперь напоминал голос существа, испившего до дна чашу страданий.
Когда человек переносит слишком много мук, это неизменно отражается на его облике: взгляд тускнеет, голос хрипнет, черты лица старятся. Стоило лишь услышать этот голос, как становилось понятно, через какие лишения ему пришлось пройти.
Двое слуг в испуге выскользнули из комнаты Юнь Цинхэна, и Чэчи, заметив это, тут же шмыгнул внутрь:
— Что такое, Цинхэн? Опять кто-то сделал что-то не так и расстроил тебя?
— Ты… вели им убираться! Не нужно, чтобы мне кто-то прислуживал, не прикасайтесь, никто не смейте прикасаться…
— Нельзя же так. Ты целыми днями моришь себя голодом и истязаешь, без присмотра никак нельзя.
Морит себя голодом?
Укрывшись в углу коридора, откуда можно было расслышать лишь голос, но не разглядеть то, что творилось внутри, Янь Ифан осторожно проковырял пальцем дырочку в бумажной перегородке.
Он увидел дрожащего всем телом Юнь Цинхэна. Тот в беспорядке в одежде припал к груди Чэчи, всем видом показывая отвращение к его объятиям и пытаясь оттолкнуть, но Чэчи не отпускал.
Он до того исхудал, что щеки ввалились, лицо было мертвенно-бледным, взгляд остекленевшим, воспаленные веки — красными, а по лицу струились слезы.
Похоже, он не просто отупел, он и впрямь сошел с ума.
С громким воплем он оттолкнул Чэчи:
— Мне не нужно, чтобы за мной следили! И близко никто не подходите!
Чэчи, без церемоний отброшенный в сторону, ни капли не рассердился и мягко продолжил:
— Хорошо, хорошо, никто к тебе не прикаснется. Но нужно же хоть немного поесть, правда? Я расспросил твоего прежнего ученика, он сказал, что это твое любимое блюдо…
С этими словами Чэчи открыл коробку с едой, являя исходившие паром яства.
Чушь собачья, у этого дурня сроду не было любимой еды, только та, которую он терпеть не мог.
Хотя нет, стоп! Почему он прячется здесь, словно вор, и переживает о каком-то рабе?
Тот человек, должно быть, и вправду не ел много дней: как бы ни противился разум, естество брало свое. В глазах, устремленных на Чэчи, мелькнул крошечный лучик света — выражение жаждущей утешения тоски, словно обиженный ребенок наконец отыскал тихую гавань.
Заметив это, Чэчи смягчил тон и продолжил:
— Съешь хотя бы чуть-чуть. Если твой дюядюшка увидит тебя в таком состоянии, его сердце непременно сожмется от боли.
Стоило Чэчи произнести эти слова, как лицо Юнь Цинхэна переменилось. Его рука замерла, в движениях промелькнуло колебание, но он все же потянулся к коробке с едой.
Дядюшка. Это и впрямь было уязвимым местом безумца.
Юнь Цинхэн ел и одновременно плакал. Воспользовавшись тем, что буря в душе утихла, Чэчи подался вперед и обнял его.
На сей раз Юнь Цинхэн не стал сопротивляться, позволяя прижимать себя к себе. Уткнувшись головой в плечо Чэчи, он невидящим взором уставился в точку и механически пережевывал пищу.
Как же… раздражает.
Янь Ифан круто развернулся и зашагал прочь.
Осенний ветер обжигал кожу холодом.
В этом внутреннем дворе росли клены, и сорванные ветром листья устилали всю землю. Он протянул руку и поймал багровый кленовый лист.
Какое-то смутное, сбивающее с толку воспоминание наплыло из глубин памяти: тогда этот самый кленовый лист упал тому человеку на макушку, и ему ведь безумно хотелось поймать его.
Янь Ифан сжал в кулаке кленовый лист и чуть сильнее надавил — листок рассыпался в ладони трухой.
Раскол.
До чего же он пал.
Почему он сам не замечал, как его ноги снова привели его сюда?
Словно на него навели порчу.
Радоваться ему или горевать? Его не было.
Слуга из покоев Юнь Цинхэна как раз заметил Янь Ифана. Поклонившись тому, он доложил:
— Господин, вы пришли поискать раб… поискать Юнь Цинхэна? Какая досада, он только утром ушел с лордом Чэчи.
— Я не его искал! — Словно желая поскорее отмежеваться от этого человека, он выпалил: — Я просто подумал, почему это я не видел Чэчи, и решил, что он снова околачивается у этого раба. И точно, все оказалось так, как я думал! Этот Чэчи в последнее время совсем от рук отбился, день напролет возится с рабом, на кого это похоже?
Приговаривая всё это, Янь Ифан развернулся, намереваясь уйти.
Но едва он отошел на десяток шагов, как его острый взгляд заприметил впереди две приближающиеся фигуры — красную и белую, шедшие вплотную друг к другу.
Чэчи был облачен в одежды цвета лунного света, но рыжая копна на его голове бросалась в глаза: с тех пор как они воссоединились, волосы Чэчи становились все краснее, ничуть не выдавая в нем полукровку.
Издалека Янь Ифан разглядел, как рука Чэчи лежит на плече Юнь Цинхэна, в то время как в другой руке тот нес целый ворох уличной снеди. Юнь Цинхэн же шел покорно, прильнув к Чэчи, и жевал какую-то лепешку из зажатого в ладонях куска. Откусив малюсенький кусочек, он с хмурым видом протянул ее шедшему позади Чэчи, а тот с переполненным нежностью выражением лица склонился и надкусил ровно там, где остался след от зубов Юнь Цинхэна.
Тут же Юнь Цинхэн принялся шарить по рукам Чэчи в поисках другого угощения, действуя размашисто и перепачкав Чэчи маслом с головы до ног. Но всегда любивший чистоту Чэчи ни капли не рассердился — он просто стоял на месте, позволяя тому делать всё, что вздумается.
Бельмо на глазу.
Ты ведь еще недавно так отчаянно противился чужим прикосновениям.
За моей спиной эти двое стали настолько близки?
Янь Ифан твердым шагом двинулся вперед. Когда расстояние сократилось, те двое наконец подняли головы и заметили его.
Тело Юнь Цинхэна резко дернулось, после чего он поспешно спрятал лепешку за спину и всем телом прижался к Чэчи.
Янь Ифан шел шаг за шагом. По мере сближения на лице Чэчи тотчас появилась улыбка:
— Ифан.
Янь Ифан кивнул ему, скользнув взглядом по фигуре Юнь Цинхэна:
— Спускались с горы?
Он бросил взгляд на Юнь Цинхэна сверху вниз: тот даже не удоставился поднять на него глаза, не соизволил произнести ни слова приветствия — ни малейшего намека на рабское послушание. Когда он прежде приближался к нему, то каждый день так сладко звал его дядюшкой, а теперь, отыскав новую опору, ему лень даже притворяться ради него?
То, что Чэчи говорил о сильном желании увидеться, — всё ложь?
Что такого стряслось между тобой и Чэчи за эти дни? Хватило нескольких дней, чтобы прибрать Чэчи к рукам? Возле тебя действительно никогда не иссякнут покровители.
Улыбнувшись, Чэчи кивнул и еще крепче прижал к себе потерявшегося в мыслях Юнь Цинхэна:
— Ага, сопровождал Цинхэна вниз с горы, проветриться.
Взгляд Янь Ифана неотступно цеплялся за руку Чэчи, покоящуюся на плече Юнь Цинхэна, — подобная покорность казалась ему неприкрытым наслаждением.
Он вовсе не собирался говорить подобное, но ядовитые слова сами рвались наружу. Грудь Янь Ифана жгло изнутри, и он процедил:
— Проветриться? Или ты не в курсе недавних волнений во Бессмертных Вратах Саньюань? Как у тебя хватает времени тратить его на какого-то раба?
Чэчи стер пот со лба и виновато произнес:
— Большие дела не терпят спешки, как только устрою Цинхэна, я сразу займусь этим.
— Устроишь его, а потом займешься? Выходит, в твоем сердце государственные дела важнее какого-то раба? Чэчи, я и вправду ошибся в тебе. Никогда бы не подумал, что раб способен настолько тебя одурманить. У этой шлюшки и вправду есть таланты: сперва в одиночку разрушил Бессмертные Врата Четырех Символов, а теперь, надо полагать, намерен своей шкурой развалить всю армию моего Мира Демонов?
Он вовсе не собирался говорить такого. Не хотел ранить столь колкими словами. Едва завидев, как посреди фразы тело того человека забилось в мелкой дрожи, ему безумно захотелось прикусить язык. Но неведомая сила заставляла его изрыгать слова с еще большей безрассудностью, стоило лишь заметить, как в моменты растерянности тот еще сильнее вцепляется в рукав Чэчи.
— Ты! — Лицо Чэчи мгновенно переменилось. Одной рукой придерживая бьющегося в судорогах Юнь Цинхэна, он повысил голос: — Ифан, ты понимаешь, какую чушь несешь? Цинхэн так сильно помог тебе, а ты говоришь такое! У тебя вообще осталась хоть капля совести?
— Всего лишь раб, о какой помощи речь? Я ведь не держу его впроголодь: не захочет работать — пусть останется без куска хлеба.
Нет, он вовсе не это имел в виду.
— Ифан, ты вообще человек?
— Какое совпадение, ровно наполовину, как и ты.
Нет, он не хотел говорить подобных вещей.
Но обидные слова срывались с губ сами, без малейших угрызений совести — целью было лишь причинить боль.
В тот самый момент, когда напряжение между Чэчи и Янь Ифаном достигло предела, Юнь Цинхэн внезапно перехватил руку Чэчи.
Чэчи замер.
На тыльной стороне ладони Янь Ифана гневно вздулись вены.
Тихо, но сдержанно, преисполненным мольбы голосом Юнь Цинхэн произнес:
— Чэчи.
Стоило прозвучать этому зову, как Чэчи словно обрел рассудок. Подавив только что бушевавшую враждебность, он крепко обнял Юнь Цинхэна за плечи и бросил Янь Ифану:
— Прости, я сболтнул лишнего. Как только провожу его обратно, я сразу к тебе зайду.
С этими словами Чэчи увел Юнь Цинхэна в его покои.
Почему же, хотя извинялся Чэчи, проигравшим чувствовал себя он сам?
В лучах закатного солнца Янь Ифан глядел на удаляющиеся сцепленные фигуры, и неведомый импульс грозил взорвать его изнутри.
Что с тобой не так? Когда ты отправлял его прочь, был столь непреклонен, так с чего же теперь, видя его столь близким с Чэчи прямо у себя перед глазами, тебя обуревает такая ярость?
Бельмо на глазу.
Поистине бельмо на глазу.
Нужно что-то придумать.
Придется предпринять меры.
Когда Чэчи снова явился обсудить государственные дела, Янь Ифан так и не позволил перевести разговор на серьезные темы.
http://bllate.org/book/35415/4377369
Готово:
