Е Маньлоу хихикнул:
— Брат Лю, твоё гостеприимство, разумеется, не следовало бы отвергать. Будь я один — непременно зашёл бы, побеспокоил. Но моя племянница такая хрупкая и слабенькая… Боюсь, в шумной компании ей будет не по себе.
Лю Яньчжи громко рассмеялся:
— Брат Е, ты уж слишком скромничаешь! Там не просто шумно и людно — это сплошной бардак. Я живу в резиденции Лю лишь потому, что не выношу их порядков и нарочно устраиваю им неприятности. Пусть говорят, что семейные скандалы не выносят за ворота, но для меня то место вовсе не дом. Сперва я думал, что мой собственный дворик будет в безопасности, но, увы, даже там кое-какие дальние родственники позволяют себе вольности.
Поговорив немного, Е Маньлоу захотел похвастаться — и заодно порадовать Янтарь. Он решил продемонстрировать искусство лёгкого тела, пройдя по кувшинкам на пруду.
Он знал, как близки Янтарь и её старшая сестра: одно её доброе слово стоит десяти чужих. Если он скажет что-нибудь хорошее о Е Сяолоу, это даст двойной эффект. К тому же эта девочка была такой обаятельной, что у него постоянно возникало желание её развеселить.
Едва он предложил свою затею, как Янтарь радостно закивала. Ван Сяоху, молодой генерал Бай и вторая сестра раньше носили её по крышам — хоть и страшно было до дрожи, зато невероятно весело.
Е Маньлоу поднял её на руки и подумал про себя: «Какая лёгкая! Бедняжка, совсем кожа да кости. Надо бы её хорошенько покормить, чтобы хоть немного округлилась».
Лю Яньчжи стоял у пруда и любовался: белоснежные одежды Е Маньлоу развевались на ветру, а в его руках — тоже облачённая в снежную шелковую ткань — Янтарь. Его ступни едва касались лепестков кувшинок, и каждое движение было изящнее некуда. Остальные собравшиеся литераторы и художники при виде такого зрелища пришли в восторг и тут же начали сочинять стихи.
Но прежде чем кто-либо успел продекламировать своё творение, Лю Яньчжи, признанный бог стихосложения, уже опередил всех. Цао Чжи сочинял стихи за семь шагов, а Лю Яньчжи, хоть и потратил на это примерно десять шагов, всё равно оказался гораздо быстрее остальных. Пока другие ещё подбирали третью строку, он уже прочитал целых десять.
Один из находчивых литераторов тут же схватил кисть и, вдохновлённый, начал писать цаошу, быстро выводя строки великого поэта Лю:
«Рукава, как облака, плывут в вышине,
По кувшинкам ступает — будто дух в тишине.
Лунный свет колыхнётся — тело в вихре без следа,
Грация и изящность — словно струны в ладу…»
Весь Мо Юань оживился. Все пили гораздо больше обычного, и служанки, разносившие вино, радовались не на шутку: перевыполнив план по продажам, они получат премию.
Старый Е, разошедшийся не на шутку, то демонстрировал искусство лёгкого тела по кувшинкам, то исполнял танец с мечом среди цветов. Гости, уже изрядно подвыпив, начали хлопать в такт и громко распевать стихи, разгорячась всё больше, пока окончательно не опьянели.
Янтарь давно клевала носом и еле держалась на ногах.
Жоуи, услышав разговор Е Маньлоу с Лю Яньчжи, знала, что девочка слаба здоровьем. Она была благодарна Янтарь за помощь и восхищалась её чистой и благородной душой. Поэтому приказала слугам принести мягкий топчан, поставить его в укромном месте, укрыть девочку лёгким шёлковым одеялом и положить рядом мешочек с благовониями от комаров.
Хоть и лето, но ночью всё же прохладно.
Старый Е, увлечённый весельем, уже развлекался с другими девушками, пил вино и шумел вместе со всеми, совершенно забыв про Янтарь.
К счастью, была Жоуи. Иначе при таком слабом здоровье, уставшая и без возможности прилечь, девочка наверняка бы наутро слегла с головной болью и жаром.
Янтарь, полусонная, пробормотала той, кто тихо обмахивала её веером:
— Сестра Жоуи, ты так добра… Прямо как моя вторая сестра. Спасибо тебе! Сейчас мне очень хочется спать, завтра обязательно поговорим.
На следующий день она проснулась и обнаружила, что уже не в Мо Юане на топчане, а в своей комнате в гостинице. Видимо, Е Маньлоу так ловко перенёс её, что даже не разбудил.
Умывшись и позавтракав легкоусвояемой пищей, она вместе с Е Маньлоу отправилась осмотреть озёрный домик, о котором упоминал Лю Яньчжи.
Янтарь ехала в паланкине, Е Маньлоу — верхом. Долго ли, коротко ли, но они добрались до места. Озеро Миньху было немаленьким: гостиница находилась на востоке, а паланкинщики, хоть и шли довольно быстро, всё равно потратили почти полчаса, чтобы добраться до южного берега.
Южные паланкины сильно отличались от пекинских. В столице их обивали в три слоя, чтобы внутри было совсем темно. Здесь же, видимо из-за летней жары, паланкины делали очень проветриваемыми: крыша была плотной, но со всех сторон — лёгкая ткань. Лёгкий ветерок развевал занавески, и прохожие могли видеть сидящую внутри.
В Пекине Янтарь всячески пыталась выглянуть наружу, но госпожа Фан всегда строго запрещала ей это. Если бы не её недавние странствия по цзянху, сделавшие её немного смелее, она бы сейчас чувствовала себя крайне неловко в таком паланкине.
Добравшись до места, Е Маньлоу дал паланкинщикам пять лянов серебра и велел подождать.
Старый Е был настоящей живой легендой и богом удачи для всех торговцев и простолюдинов.
Правила расходов в городе и в цзянху сильно различались.
Богатыри цзянху тратили деньги направо и налево: десятки, а то и сотни лянов уходили на помощь в бою, поиск сокровищ или покупку отличного оружия.
Не говоря уже о том, что гостиница «Юйлай» была просто неприлично дорогой.
Хотя, если разобраться, её расходы и правда были огромны. Столы, стулья, палочки — всё постоянно ломалось. Иногда удавалось найти того, кто заплатит за ущерб, но зачастую несколько героев в пылу драки выскакивали в окно и исчезали без следа.
Слуги здесь были все на редкость находчивые и смелые, и платили им немало. Такая опасная работа требовала достойной оплаты — иначе все пошли бы трудиться в обычную гостиницу вроде «Юйцзянь».
Повара тоже жилось нелегко: каждый день нужно было готовить бесконечные горы говядины и пампушек, от одного вида которых тошнило. Да ещё и боялись, что кто-нибудь подсыплет яд. Обычные повара обычно умудрялись подкармливать семью за счёт кухни, но в «Юйлай» даже свою еду не решались есть. Попасться на «сонной траве» — ещё полбеды, а вот если подсыплют «яд семи шагов» или «порошок гниющей души», то и жизни не хватит расплатиться.
Высшее руководство гостиницы много зарабатывало, но и тратило не меньше: ежегодно приходилось выделять огромные суммы на взятки чиновникам. Здесь постоянно дрались и убивали друг друга, но местные власти не просто закрывали глаза — они крепко зажмуривались и делали вид, что ничего не происходит.
Для странствующих героев остановка в «Юйлай» была делом чести. Здесь всегда шумно и весело, можно познакомиться с другими мастерами. А если повезёт — напиться вдосталь с каким-нибудь великим воином, подружиться и даже поклясться в братстве у алтаря, зарезав петуха и сожгя жёлтую бумагу.
Такой союз мог стать надёжной опорой в будущем.
Старый Е тратил деньги иначе: обычно щедро, два ляна — мелочь на чай, пять — за небольшую услугу. Если же настроение было хорошее, легко выдавал десять или двадцать.
Паланкинщики были в восторге от пяти лянов за ожидание. Каждому достанется больше двух — настоящая удача! Один решил купить сыну побольше конфет и пирожных, другой — подарить жене жемчужные цветы. Остаток спрячут в глиняный горшок под кровать — на чёрный день.
Янтарь и Е Маньлоу осмотрели место и остались в полном восторге. Оба восхитились находчивостью застройщика.
Все двухэтажные домики стояли прямо на озере. Каждый был раскрашен по-своему и выглядел изысканно. Между ними — около полутора метров — шли решётчатые ограждения, увитые пышными цветущими деревьями в больших кадках.
И уединение есть, и пейзаж есть, и прохлада есть — всё, чего только пожелаешь.
Оставалась лишь одна проблема: говорили, что очередь на эти домики тянется от южных ворот до северных. Как же им, приезжим, рассчитывать на удачу?
Делать нечего — Е Маньлоу решил немедленно найти Лю Яньчжи и попросить протекции.
Он уже узнал, где находится дворик поэта, и даже не собирался подавать визитную карточку и входить с парадного. Люди цзянху не церемонятся: перепрыгнул через стену, прошёл по крышам — быстро и удобно.
Только он собрался уходить, как вдруг услышал недалеко восклицание:
— Сестрёнка Янтарь! Это ты?
Они обернулись и увидели юношу лет пятнадцати–шестнадцати. На голове у него была пурпурно-золотая корона с нефритом, на теле — расшитый узорами шёлковый кафтан, на ногах — сапоги «Летящее облако». На поясе — нефритовый пояс, а на шее — массивное ожерелье с крупным рубином.
Янтарь обрадовалась:
— Брат Дэбао! Как ты здесь оказался?
Е Маньлоу этого юношу не знал. Это был Ли Дэбао — любимый внук старого маркиза Ли, соседа семьи Фан, знаменитый пекинский повеса.
Ли Дэбао много лет не видел Янтарь. Каждый раз, когда он навещал третьего сына Фаней, Фан Баоюя, ему отвечали, что она уехала в пустынный храм лечиться вместе со старшей сестрой. Найти её не удавалось, расспросить — тоже, и он давно уже приуныл.
Теперь, хоть она и повзрослела, лицо почти не изменилось, и он узнал её сразу.
Подойдя ближе, он заметил на её щеке лёгкий шрам.
— Сестрёнка Янтарь, что с твоим лицом?
— Ах, наверное, теперь оно уродливое?
Ли Дэбао сжал сердце от жалости:
— Нет-нет, совсем не уродливое! Ты такая же красивая, как и раньше. Как ты получила эту рану? Наверное, очень больно? Ты же всегда боялась боли.
Он пригляделся, но ничего особенного не увидел. Мастерство доктора Ши было непревзойдённым: другой врач, не сумев аккуратно сшить кожу по линиям роста, наверняка бы навсегда изуродовал её лицо.
Янтарь, видя, как Дэбао готов сам страдать вместо неё, поспешила успокоить:
— Да давно уже не болит, всё в порядке. Одна грубая девица из цзянху ударила меня кнутом.
Ли Дэбао вспыхнул гневом:
— Кто посмел?! Напишу моему дяде из Министерства наказаний — пусть найдёт эту женщину и как следует высечёт!
Он знал, что Янтарь добра и робка, и хотел сказать «высечёт до смерти», но побоялся её напугать.
Е Маньлоу с самодовольным видом вставил:
— Я уже передал сообщение через нищенскую секту. Эта пара — отец с дочерью — если не пойдут в услужение выгребать помои, непременно будут пойманы.
Ли Дэбао до этого целиком сосредоточился на Янтарь и лишь теперь заметил рядом с ней элегантного, необычайно красивого мужчину средних лет. Он удивился: «Кто это такой? Сестрёнка ведь должна была быть в пустынном храме, как её ранили кнутом и как она оказалась в Юньчэне на юге?»
— Прошу прощения, дядюшка, — спросил он, — но кто вы такой? Я знаком со всеми старшими в семье Фан, но вас никогда не видел.
Е Маньлоу, видя, как Дэбао переживает за рану Янтарь и с каким восторгом её встретил, не стал обижаться на слова «дядюшка». Иначе, пожалуй, пришлось бы дать ему такого пинка, что нос распух бы до ушей.
Янтарь давно знала, что старый Е терпеть не может, когда его называют старым, и поспешила вмешаться:
— Брат Дэбао, не груби дяде Е! Он учительский дядя второй сестры, самый добрый человек на свете, знает всё на свете и даже умеет летать!
Ли Дэбао, услышав, что тот «умеет летать», внутренне скривился. Но раз это «дядюшка», а не юноша, то угрозы для его чувств к Янтарь нет — в отличие от того случая с Ван Сяоху, когда он был вне себя от ревности.
Он сам пытался заниматься боевыми искусствами, но быстро сдался: три дня простоял в стойке «ма-бу» — и хватит. Услышав восхищённый тон Янтарь, он приуныл и пожалел, что не продержался ещё три дня — вдруг тогда бы всё получилось?
Разговаривать на улице было неудобно, и Ли Дэбао поспешил пригласить их в свой домик.
Е Маньлоу слегка удивился: неужели этот повеса сумел снять домик в таком месте?
Домик Ли Дэбао стоял в углу, с двумя фасадами на озеро.
Ли Дэбао заметил, как Янтарь с интересом осматривается, и с гордостью объявил:
— Эта застройка принадлежит крупной торговой компании из Пекина — у них такие домики на озёрах во многих городах. Кто именно стоит за этим, я не знаю, но мой восемнадцатый дядя знаком с их пекинским управляющим, поэтому мне досталось лучшее место.
Е Маньлоу мысленно презрительно фыркнул: какой наглый способ устроиться через связи! Хотя сам ведь только что собирался просить Лю Яньчжи поговорить с местным управляющим, чтобы занять хорошее место. Просто обычно люди ходят по задним дверям тихо, намекают вскользь, а получив желаемое, тщательно скрывают, как именно это произошло. А Ли Дэбао так откровенно хвастается — конечно, вызывает презрение.
Но старый Е был человеком добродушным: если только не задевали его за живое — например, называли старым или обижали сына — он ко всему относился легко.
Презирал он мысленно, но на лице всё так же улыбался и кивал.
http://bllate.org/book/3526/384387
Готово:
