— Раньше мне казалось, что Цинь Чжэн такой свирепый и кровожадный, а теперь это прошло, — думал он. Единственное, в чем он был абсолютно уверен: в таком пустяке, как песня, господин Цинь, который покупал ему абсолютно всё, обязательно пойдет ему навстречу.
Поэтому Лю Сюньшэн, ничуть не страшась, встретил взгляд Цинь Чжэна и взглядом же принялся подгонять его: давай, мол, затягивай скорее.
Цинь Чжэн слегка растерялся и произнес:
— Я не умею петь.
— Неужели? Спой что-нибудь самое простое, хоть ту песню, которой маленьких детей укладывают спать.
Сначала Лю Сюньшэн сидел с Цинь Чжэном лицом к лицу, но теперь, услышав отказ, подтащил свою маленькую подушечку, устроился прямо у ног Цинь Чжэна, ухватился пальцами за штанину его пижамы и принялся выпрашивать:
— Господин Цинь, ну умоляю тебя, спой же!
И уже клянчит?
Цинь Чжэну очень хотелось проучить Пиончика, напомнить ему, что настоящему мужчине подобает иметь хоть капельку гордости и не приставать к людям с уговорами по пустякам. Но стоило ему представить, как он произнесет это вслух, а Пиончик тут же парирует: «Но, господин Цинь, у меня же совсем нет костей», — как всякое желание проповедовать пропадало.
С ним действительно не было никакого сплошного сладу.
Цинь Чжэну оставалось лишь приподнять бровь, жестом показывая Лю Сюньшэну, чтобы тот прекратил капризничать и научился уже осознавать собственное положение. Он даже припомнил прежнее жульническое прозвище своего подопечного:
— Бессмертный Лю, ты что, ребенок? Тебя еще и укладывать нужно?
Стоило Лю Сюньшэну услышать слова Цинь Чжэна, как он тут же приподнял руку, примериваясь к собственному росту, а затем встал на цыпочки, сравнивая себя с бедром Цинь Чжэна, и, широко распахнув глаза, парировал:
— Разве я не маленький?
Цинь Чжэн безжалостно развеял иллюзии Пиончика:
— Но ты ведь старше меня! Если уж на то пошло, это тебе полагается меня убаюкивать.
— Зато сейчас я совсем крошечный, меня нужно убаюкать.
За последнее время Цинь Чжэн донельзя разбавил Лю Сюньшэна своей безнаказанной заботой, и тот уже научился виться ужом за своей выгодой. Торгуясь с Цинь Чжэном, он выдал:
— Или давай так: сначала ты споешь мне, чтобы я заснул, а когда я научусь, я буду убаюкивать тебя.
Ладно. Цинь Чжэн понял: от судьбы исполнить песню для Пиончика сегодня было не уйти.
Он открыл приложение «Слушать» и некоторое время полистал плейлист с детскими песенками, остановившись в конце концов на «Колыбельной» Шуберта. Цинь Чжэн с удовольствием спел бы Лю Сюньшэну английскую версию, но тот все равно ничего бы не понял и наверняка затребовал бы обучения, поэтому пришлось довольствоваться китайским вариантом.
— Баю-баюшки, баю, мой любимый малютка, папины руки тихонько качают тебя...
Цинь Чжэн только открыл рот, но не успел допеть и строчки, как Лю Сюньшэн перебил его:
— Господин Цинь, вы ошиблись! Эти два иероглифа читаются как мама, а не папа.
Маленький Пиончик вытянул палец, нахмурившись и указывая на бегущую строку на экране телефона. Его вид — серьезный, деловитый и вместе с тем с легким оттенком учительского умиления — был таким, будто они с Цинь Чжэном поменялись местами, а неграмотным вдруг оказался сам Цинь Чжэн.
Цинь Чжэн на мгновение умолк, после чего ответил Лю Сюньшэну весьма радикально: просто подхватил его с подушки, открыл дверцу миниатюрной виллы Пиончика и запер того внутри:
— Поздно уже. Детям пора спать.
Кто бы мог подумать, что стоило лишь водворить Маленького Пиончика в домик, как с характерным звуком шлепнулось распахнувшееся окно второго этажа. Высунувшись из него по пояс, он затараторил:
— Но, господин Цинь, вы же еще не допели песню!
Уже улегшийся в постель Цинь Чжэн был вынужден продолжить концерт:
— Баю-баюшки, баю, мой любимый малютка. Папа любит тебя, папа ценит тебя. Связка лилий, букет роз — все отдадим тебе, когда проснешься.
Пел Цинь Чжэн в ноты попадал, но совершенно безэмоционально, словно просто зачитывал нотную грамоту, монотонно озвучивая текст.
Лю Сюньшэн тоже устроился на своей крошечной кроватке и, подтыкая одеяло, поинтересовался:
— Господин Цинь, а можно мне завтра без лилий и без роз? Я хочу жареных куриных крылышек и колы.
— Нельзя. Все это вредная еда, а газировка разъедает твою душу.
— Но у меня же нет сердца.
Цинь Чжэн: «...»
— Я сплю. — Цинь Чжэн натянул одеяло до груди и зажмурился.
На этот раз Лю Сюньшэн больше ничего не сказал. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая лишь прохладным лунным светом, что тайком проскользнул в комнату через окно и мягко разлился по ковру. Цинь Чжэн подумал, что эта ночь, пожалуй, станет последней ночью уходящего лета.
Осенняя прохлада набирала силу, и хотя он лежал под одеялом, согреться никак не удавалось.
В этот момент со стороны миниатюрной виллы Пиончика донеслось тихое, невесомое пение:
— Баю-баюшки, баю...
Мой любимый малютка,
Материнские руки вечно хранят твой покой,
В мире тишина, засыпай скорей,
Все тепло на свете принадлежит лишь тебе...
Цинь Чжэн чуть заметно усмехнулся, в уголках его глаз блеснула искра — словно отражение лунного света в слезах.
Эта ночь вновь прошла без сновидений.
Выспавшись, Цинь Чжэн с утра чувствовал себя бодрым и полным сил.
День был понедельником, а значит, нужно было ехать на офис — позволить себе остаться дома и наслаждаться бездельем вместе с Лю Сюньшэном он не мог. Перед самым уходом Цинь Чжэн строго-настрого наказал питомцу прилежно повторять упрощенные иероглифы.
Лю Сюньшэн послушно кивнул, стоя у крыльца своего домика:
— Угу, господин Цинь, я буду стараться.
Цинь Чжэн добавил:
— Никуда не уходи из дома, а если что-то случится, сразу звони мне.
— Хорошо! — отрапортовал Пиончик с самым послушным видом.
Цинь Чжэн прежде никогда не состоял в серьезных отношениях и тем более не имел опыта родительства, однако сейчас, глядя на столь покладистого и послушного Маленького Пиончика, он поймал себя на мысли, будто действительно обзавелся собственным ребенком.
Малыш еще не успел познать суровый мир: хотя прожил он не одну тысячу лет, во многих вещах он оставался совершенным невеждой, ведя себя точь-в-точь как ребенок.
И как же следует обращаться с таким чадом, чтобы он чувствовал себя счастливым?
Вспоминая прочитанные психологические труды и то, о чем больше всего мечталось в его собственные детские годы, Цинь Чжэн опустился на одно колено перед панорамным окном, выравниваясь по росту с маленьким существом.
Он произнес с предельной серьезностью:
— Шэншэн, в прошлый раз я оборвал твои лепестки и назвал тебя капризным и поверхностным. Те слова прозвучали грубо, и я хочу извиниться.
— А еще ты говорил, что я похож на твоего маленького предка, — ничуть не смутился Лю Сюньшэн. Он только проснулся и еще не успел переодеться, щеголяя в пижаме с сине-белым матросским воротником. Широко хлопнув себя по груди, он великодушно разрешил: — Ничего страшного, ты был прав! Я и сам считаю себя ужасно избалованным, прямо как настоящий маленький предок, так что я давно тебя простил.
Цинь Чжэн: «...»
Еще вчера он надеялся, что Маленький Пиончик наконец уяснит свое место, но теперь стало очевидно: тот осознал его превосходно.
— Не спеши. Простишь меня вечером, — криво улыбнулся Цинь Чжэн, выставив два пальца в подобии человеческой фигурки и «шагая» ими к самому лицу Лю Сюньшэна. — А теперь мне пора на работу. Скажи мне «пока».
Лю Сюньшэн перевел взгляд с пальцев на самого Цинь Чжэна, явно не понимая сути этого перформанса.
Тот пояснил:
— Это чтобы обнять тебя на прощанье.
— О-о! — протянул Лю Сюньшэн, а про себя подумал: ну точно дитя малое — вечером требует, чтобы ему колыбельную пели, а теперь, уходя на работу, зажимает объятия.
Тем не менее он бросился вперед и крепко обхватил оба пальца Цинь Чжэна. Тогда тот подхватил его второй рукой, бережно укрыв крошечную фигурку целиком на своей ладони — это и считалось обещанными объятиями.
— Господин Цинь, почему тебе вдруг стало грустно? — Лю Сюньшэн не понимал: губы Цинь Чжэна вроде бы улыбались, но от него самого веяло таким одиночеством. Прижавшись щекой к тыльной стороне пальцев мужчины, он не стал говорить прощальных слов, а вместо этого произнес: — Возвращайся пораньше, до вечера, господин Цинь.
— Мне не грустно, — погладив его по макушке, ответил Цинь Чжэн. — До вечера.
Когда он ушел, Лю Сюньшэн устроился на маленькой подушечке прямо под цветами родного Куньшаньского Ночного Сияния и, вооружившись телефоном, принялся отрабатывать пение «Колыбельной». Мелодия была простой, и, услышав ее накануне всего раз в исполнении Цинь Чжэна, он уже схватил азы. Теперь же он раз за разом гонял песню по кругу, желая добиться идеального звучания.
Ему думалось: если он станет петь лучше, господин Цинь, глядишь, и засыпать будет быстрее.
Однако спустя несколько минут Лю Сюньшэн внезапно замолк на полуслове и задрал голову, глядя на лепестки собственного истинного тела.
Самый внешний ряд белоснежных лепестков сначала легонько качнулся, а затем осыпался — точь-в-точь как пару дней назад. Словно по какому-то негласному сигналу, после короткой паузы лепестки всего цветка Куньшаньского Ночного Сияния один за другим сорвались вниз, не оставив на ветвях ни единого слева.
Так умирал пион.
Он не увядал медленно, по одному лепестку: растение либо засыхало целиком вместе со стеблем, либо сбрасывало всю красоту в грязь разом. Пышно распустившись во всей красе, цветок столь же ярко уходил. Лю Сюньшэн отложил телефон и принялся торопливо собирать опавшие лепестки. Часть из них он скатал в белые снежные шарики — в расчете скармливать Цинь Чжэну понемногу каждый день, а из оставшейся малой толики приготовил крошечный сосуд, куда плотно набил лепестки, тщательно истолков их в белоснежную пасту.
Эта цветочная мазь должна была стать его благодарностью Цинь Чжэну.
Будучи пионом, что обрел разум благодаря духовной энергии ци, он целиком состоял из целебных субстанций, а потому мазь из его лепестков могла без следа свести шрамы с лица Цинь Чжэна.
Лю Сюньшэну казалось, что Цинь Чжэн несчастен. Если бы лицо мужчины вновь стало чистым, гладким, как в том сне, без единого следа былых ран — быть может, он стал бы чуточку радостнее?
По возвращении домой с работы Цинь Чжэн велел Фан Ци притормозить возле одного из филиалов KFC и подождать его минут десять.
Спустя десять минут он вернулся в машину с целым ведром из семейного набора.
Не успел он захлопнуть дверь, как Фан Ци тут же уловил насыщенный аромат жареной курицы.
Взглянув в зеркало заднего вида, Цинь Чжэн столкнулся с ошеломленным взглядом помощника и молча протянул ему сверток с крылышками:
— Тоже хочешь?
Фан Ци смотрел на шефа вовсе не оттого, что безумно жаждал фастфуда: просто за все годы работы с Цинь Чжэном он впервые видел, чтобы тот покупал подобную еду. Поспешно замахав руками, он отказался:
— Спасибо, господин Цинь, но я сейчас на сушке и держу форму, так что воздержусь.
Все эти крылышки, гамбургеры, кола и яичные тарты из ведёрка обладали просто запредельной калорийностью — стоило съесть хоть кусочек, как прибавка в весе исчислялась килограммами. Если бы он принял угощение, все его сегодняшние тренировки пошли бы прахом.
— Я набираю массу, мне как раз можно подкрепиться, — бросил Цинь Чжэн и вернул крылышки обратно в ведро. — Впрочем, сам я эту еду не люблю.
Если не любите, зачем тогда накупили столько?
Фан Ци терялся в догадках, подозревая, что этот семейный набор приобретен для Тетя Фань. Хотя он помнил, что та вроде бы тоже не жалует продукцию KFC?
Конечно же, Цинь Чжэн вез добычу для Маленького Пиончика.
Накануне Лю Сюньшэн только и говорил, что о жареных крылышках да коле, вот Цинь Чжэн и заехал лично в ресторан быстрой питания, прихватив для него целый бакет. Правда, сам он совершенно не понимал, с какой стати благородному цветку пиона пылать столь страстной любовью к фастфуду.
Да еще какой страстной!
Едва завидев заветное ведерко, Пиончик с радостным воплем бросился на него, расставив руки и намертво вцепившись мертвой хваткой:
— Господин Цинь, ты правда купил жареные крылышки?!
Цинь Чжэн не успел его остановить и лишь изогнул брови, наблюдая, как секунду спустя Маленький Пиончик с диким визгом отскакивает назад, дуя на обжегшиеся о горячий картон пальцы:
— Ой-ой, горячо! Горячо!
— Там целый бакет, всё тебе одному достанется, я не претендую. Дай остыть сначала, — бросил Цинь Чжэн, ставя перед Лю Сюньшэном бутылку колы, чтобы тот мог охладиться о ледяную тару.
Прижавшись щекой к прохладной бутылке, Лю Сюньшэн облегченно вздохнул, а затем задрал голову, уставившись на толстую соломинку толщиной в его собственную шейку, торчащую из горлышка, и жалобно посмотрел на Цинь Чжэна:
— Господин Цинь, хочу пить.
Заранее заготовив соломинку подходящего для крошечного роста размера, Цинь Чжэн заменил трубку, но вместо того чтобы позволить питомцу сразу утолить жажду, подхватил его вместе с ведром на руки и произнес:
— Шэншэн, сегодня вечером мы поужинаем в другом месте.
Лю Сюньшэн обитал у Цинь Чжэна уже больше полугода, однако за все это время его кругозор не выходил за пределы спальни, кабинета, гостиной и столовой на первом этаже. Услышав же, что хозяин собирается открыть для него новую локацию, он закивал с восторгом:
— Здорово как! Куда мы идем, господин Цинь?
— На третий этаж.
На третьем этаже располагался сад на крыше с открытой термальной купелью у южного края, откуда открывался прекрасный вид на озеро и виллу в лунном свете. Зимой принимать здесь ванну под падающим снегом было особенно приятно. Если бы Цинь Чжэн не поднял его сюда, Лю Сюньшэн и не подозревал бы, что на верхнем этаже их особняка так уютно.
Впрочем, на этот раз они пришли сюда не ради купания. Цинь Чжэн усадил питомца в плетеное кресло, предназначенное для отдыха и созерцания пейзажей, позволив ему расправляться с крылышками и колой прямо там.
Он даже предложил аккуратно разрезать крылышки на кусочки, но Лю Сюньшэн гордо отказался, заявив, что вся суть крылышек как раз в том, чтобы грызть их целиком — в этом заключалась их духовная ценность.
Слушая подобные несуразицы, Цинь Чжэн в очередной раз подумал, что интернет приносит людям лишь вред, хотя из уст Маленького Пиончика эта чушь звучала на редкость забавно.
Поменяв соломинку на крошечную, он поставил питомца прямо на крышку бутылки с колой.
Крепко ухватившись за трубочку, маленький гурман сделал жадный глоток и издал блаженный вздох:
— Вкусно! — Сразу после этого он невольно громко икнул, сообразив, что натворил, и испуганно прикрыл рот ладошками.
С виноватой улыбкой выдав пару сдавленных «хе-хе», он тут же принес извинения:
— Прости меня, пожалуйста, господин Цинь.
Опершись локтями о перила и любуясь вечерним пейзажем озера, Цинь Чжэн откусил крылышко и обронил небрежно:
— С чего ты извиняешься? Опять натворил какую-то пакость за моей спиной?
— Глупости! Я никогда не делаю ничего плохого. (Кроме того, что тайком скармливаю тебе собственные лепестки).
Но Лю Сюньшэн вовсе не считал это плохим поступком, а потому отрицать стал лишь на словах:
— Я извиняюсь за то, что икнул. Это же некрасиво, а господин Цинь такое не любит, верно?
Он прекрасно помнил о безупречных и утонченных манерах хозяина.
— Дело не в красоте, а в вежливости. — Цинь Чжэн покачал головой. — Громко икать при посторонних действительно невежливо. Перед чужими людьми так поступать не стоит, но передо мной — можно.
Лю Сюньшэн моргнул:
— Господин Цинь, ты что, совсем не брезгуешь мной?
Цинь Чжэн промолчал, лишь слегка улыбнувшись в знак согласия. Затем он поднял вторую бутылку колы, шедшую в комплекте с набором, вставил соломинку, сделал глоток и произнес:
— А кола и вправду хороша. Я уж и забыл, какова она на вкус.
Услышав это, Лю Сюньшэн удивился:
— Даже вкус забыл? Господин Цинь, неужели ты так давно ее не пил?
Кивнув, Цинь Чжэн перевел взгляд на круглую луну, висевшую над ночным горизонтом:
— Да, лет десять, пожалуй.
— Десять лет? Почему же? — поразился Лю Сюньшэн. — Не нравится?
Цинь Чжэн не стал прямо отвечать, любит он ее или нет. Опустив глаза на бутылку, он тихо ответил:
— Потому что от газировки хочется икать. Это невежливо, а человеку моего круга так себя вести не положено.
— Но ведь все люди икают, разве нет? — любопытный во всех отношениях Пиончик засыпал его вопросами. — А что тогда положено делать тебе, господин Цинь?
Вопреки ожиданиям, бесконечная болтовня не раздражала мужчину — он терпеливо объяснял:
— Заниматься изящными вещами. Вот что мне положено.
Казалось, так оно и было. Выращивание орхидей, посещение выставок каллиграфии и живописи, его антикварный кабинет — всё это подтверждало: Цинь Чжэну нравилось — или вошло в привычку — следовать именно этому пути.
Но если ему действительно нравилось такое житьё, почему его собственная спальня казалась столь стерильной?
Ни одной книги со стихами на тумбочке, ни единой картины на стене. В этой комнате невозможно было отыскать хоть малейший след индивидуальности, хоть намек на личные пристрастия хозяина.
Лишь после того, как туда вселился Лю Сюньшэн, спальня наполнилась красками. Но будь то миниатюрная мебель или плюшевые подушки в виде зайцев и медведей — всё это приобреталось не по вкуку самого Цинь Чжэна, а исключительно из соображений комфорта для Пиончика.
Сам Цинь Чжэн походил на чистый лист. Только не на белый холст, на котором каждый волен рисовать что пожелает, а на угольно-черный: на нем ничто не оставляет следов. Когда люди ставят на таком фоне свои вещи, окружающие видят лишь эти предметы, воспринимая саму основу как нечто само собой разумеющееся — как пустой задник.
Каждый мог разглядеть на этом фоне всё что угодно, кроме настоящего хозяина.
Сделав всего один глоток, Цинь Чжэн больше не притронулся к коле: продолжать пить значило рисковать неприлично икнуть. Вновь подняв взор к ночному светилу, он тихо спросил:
— Шэншэн, как по-твоему, луна сегодня круглая?
— Довольно круглая! Разве до Праздника Середины осени еще далеко, а она уже такая? — Лю Сюньшэн, пристроившись у его локтя, одной рукой доедал крылышко, а другой судорожно вцепился в рукав соседа, опасаясь, как бы его не сдуло ночным ветром.
Цинь Чжэн снова улыбнулся:
— И то верно... Скоро Праздник Середины осени...
Заметив, что малыш снова измазался жиром, он не стал злиться. Дождавшись, пока тот расправится с едой, он протянул ему салфетку и велел вытереть руки.
Послушно вытирая пальцы, Лю Сюньшэн ломал голову над тем, с чего это вдруг зашла речь о луне. Впрочем, разговор о луне тут же напомнил ему о другом: Праздник Середины осени уже на носу.
С давних времен этот день считался главным семейным праздником. О том, что было до обретения разума, Лю Сюньшэн не помнил совершенно, а потому о какой-либо родне не могло быть и речи. В те времена праздник он обычно встречал в компании деревьев и трав тех мест, где укоренился его ствол.
Но Цинь Чжэн был смертным, а у смертных непременно должны быть родные — за исключением сирот.
Лю Сюньшэн прожил в доме мужчины уже довольно долго, однако, помимо Фан Ци, Тетя Фань, Шэнь Тинсяня и доктора Му Хэ, он никогда не видел рядом с ним ни единой живой души. Да и звонки, что принимал Цинь Чжэн, исходили исключительно от деловых партнеров да от этой же компашки.
А где же родственники самого Цинь Чжэна?
Он ни разу не видел их и не слышал, чтобы хозяин дома вел с кем-то из них телефонные беседы.
Будь у него родня, разве не отправился бы он к ним встречать праздник? В таком случае взять с собой питомца точно не получилось бы. Но если родственников у него не было — это тоже выглядело странно: в поведении Цинь Чжэна не читалось ни малейшей тоски по близким. На взгляд Лю Сюньшэна, господин Цинь казался лишь холодным на вид, но сердце у него было добрым; будь у него живые родители или братья, он бы о них заботился. Иначе всё это не имело смысла.
Поэтому Лю Сюньшэн осмелился задать лишь самый осторожный вопрос:
— Господин Цинь, а как ты собираешься встречать Праздник Середины осени?
Цинь Чжэн долго молчал. Наконец он ответил:
— Я не знаю.
Ответ прозвучал странно, но прежде чем Лю Сюньшэн успел глубоко задуматься над ним, мужчина добавил:
— Наверное, проведу его с тобой.
В ту же секунду все мысли улетучились из головы Пиончика, глаза его засияли:
— Правда?! У меня совсем нет близких, и раньше я всегда отмечал этот день с теми цветами и травами, рядом с которыми рос.
Сникнув на секунду, он принялся теребить край рукава Цинь Чжэна и тихонько намекнул:
— Говорят, в этот праздник все едят лунные пряники. Но у меня раньше не было рта, и попробовать их не получалось...
Тут он украдкой исподлобья глянул на реакцию мужчины.
Как мог Цинь Чжэн не понять столь прозрачного намека? Приподняв брови, он осведомился:
— С какой начинкой ты любишь?
Расплывшись в улыбке, Лю Сюньшэн выпалил без раздумий:
— С ветчиной!
И Цинь Чжэн тут же пообещал:
— Хорошо, куплю тебе на праздник.
И правда, что бы он ни попросил, господин Цинь всегда выполнит.
Раньше, когда тот выставлял его на палящее солнце и обрывал лепестки, Лю Сюньшэн думал, что обязательно сбежит, едва научившись принимать человеческий облик. Но сейчас мысли его крутились совсем иначе.
Здесь его вкусно кормили, поили, а целыми днями не нужно было делать ничего, кроме как залипать в телефоне. Единственной заботой оставалось — придумать, как отблагодарить хозяина. Жизнь казалась настолько прекрасной, что бежать уже совсем не хотелось.
Потягивая колу, Лю Сюньшэн вспомнил, как в интернете называют этот напиток: «счастливая вода сыча».
Разве он сейчас не превратился в точно такого же счастливого ленивого цветка?
Прижавшись плечом к руке Цинь Чжэна и жадно попивая газировку, он глупо хихикал:
— Вот почему вчера ты сказал, что позволишь простить тебя только вечером! Ты просто хотел купить мое сердце газировкой, да? М-м, ладно, так уж и быть, для полного выкупа потребуй добавить еще и лунный пряник с ветчиной.
Смеясь, Цинь Чжэн согласился:
— Хоть десять штук куплю.
— Одного хватит, — замахал руками Лю Сюньшэн. — Разделим пополам. А ты сам-то любишь лунные пряники с ветчиной, господин Цинь?
Тот ответил:
— Люблю.
Закончив с поздним перекусом фастфудом, они вернулись в спальню.
Однако перед самым сном, уже после душа, Цинь Чжэну вдруг показалось, что что-то в комнате не так.
Подойдя к панорамному окну и заглянув за мини-виллу Лю Сюньшэна, он обнаружил там куст Куньшаньского Ночного Сияния, тщательно спрятанный хозяином — и совершенно лишенный всех лепестков. Обернувшись, Цинь Чжэн спросил:
— Шэншэн, а где твои лепестки?
Тоненьким голоском питомец отчитался:
— ...Осыпались же.
В последнее время Цинь Чжэн и сам замечал, что лепестки на основном растении выглядят все реже, и собирался расспросить его об этом сегодня перед сном. Но он никак не ожидал, что за одну ночь Маленький Пиончик останется абсолютно голым.
Он уже изучил специальную литературу по разведению пионов и знал, что при увядании лепестки либо опадают стремительно, либо засыхают прямо на ветках.
Вот только у Лю Сюньшэна осыпались абсолютно все лепестки, однако никаких следов их бренных тел вокруг обнаружить не удавалось. Лепестки Маленького Пиончика были кипенно-белыми и напоминали слежавшийся снег, но настоящим снегом они не были и после падения таять не должны были.
Поэтому Цинь Чжэн уточнил:
— Куда они делись?
Поняв, что скрывать больше некуда, Лю Сюньшэн лихорадочно перебирал в уме отговорки — вроде того, что их зарыли в цветочную мазь или унесло ветром. Но все эти варианты казались слишком слабыми, чтобы обмануть Цинь Чжэна.
К тому же врать он толком не умел, да и господин Цинь уже говорил, что актер из него никудышный. Сообразив, что любое вранье тут же вскроется, он честно во всем признался, ткнув пальцем в живот мужчины:
— Я... я все их скормил тебе.
Закончив говорить, Лю Сюньшэн не преминул подчеркнуть, выставив два пальца:
— Но вы, господин Цинь, не переживайте, лепестки — это вовсе не мои половые органы! Разве бывает, чтобы у человека половые органы цвели раз в год? Тем более что в этом году я зацвел аж дважды!
Цинь Чжэн: «……»
Уж лучше бы ты не объяснял.
Лю Сюньшэн не заводил бы речи об этом, но стоило ему заговорить, как Цинь Чжэн понял: впредь он не сможет смотреть ни на один цветок без содрогания.
Назло всему Пиончик, заметив его молчание, встревожился. Он выбежал из своего маленького особняка, ухватился за подол пижамы мужчины, нахмурился и с серьезным видом произнес:
— Правда, господин Цинь! Мои лепестки облетели, но эта штука-то осталась. Хотя я не могу ее вам показать, она и впрямь на месте, так что мой цветок — это вовсе не полов—
— Ладно-ладно… — Цинь Чжэн не хотел больше слышать это слово из уст Лю Сюньшэна. Он приподнял руку и легко коснулся головы Пиончика, призывая его умолкнуть. — Я знаю, что она на месте.
Цинь Чжэн приложил совсем чуть-чуть силы, но тело Лю Сюньшэна сейчас было таким крошечным, что от тычков его голова то и дело качалась вверх-вниз. Малыш, раскачиваясь туда-сюда, цеплялся за подол мужской одежды, но не чувствовал ни малейшего неудобства — напротив, ему казалось это забавным.
Он задрал голову, глядя на Цинь Чжэна, и наконец глубоко вздохнул, словно совершая величайшую жертву:
— Если вы, господин Цинь, все равно мне не верите, я могу показать ее одним глазком. Только самую малость, ладно?
Пусть это и было немного стыдно, но они с господином Цинем оба мужчины, к тому же раньше уже видели друг друга нагишом, так что посмотреть еще разок — ничего страшного. Так думал Лю Сюньшэн.
Цинь Чжэн прекрасно понимал: Пиончик исчерпал все возможные средства, лишь бы заставить его поверить. Но он действительно не хотел ничего видеть! С какой стати ему с того ни с сего рассматривать чужие интимные места? Разве это не извращение?
— Сюньшэн, я верю. И я правда не хочу смотреть, — испугавшись, что Лю Сюньшэн продолжит углубляться в тему смотреть или не смотреть, Цинь Чжэн поспешил сменить тему: — Но скажи, почему ты заставляешь меня есть твои лепестки?
— М-м… Мои лепестки можно использовать как лекарство, они обладают свойством успокаивать душу и подпитывать разум. Если будешь пить, станешь крепче спать, — ответил Лю Сюньшэн, заложив руки за спину и тихонько поясняя Цинь Чжэну.
Неудивительно, что в последнее время он спал так спокойно и больше не видел снов.
То, что кошмары перестали преследовать его, должно было стать благом, но почему-то Цинь Чжэн ощущал легкое сожаление: раз сны исчезли, он больше не сможет встретиться во сне с Пиончиком. Разве так должно быть? Ведь они и так видятся каждый день.
Помолчав пару секунд, Цинь Чжэн тронул губы улыбкой и извинился перед Лю Сюньшэном:
— Сюньшэн, спасибо тебе.
— Не за что, — улыбнулся в ответ Лю Сюньшэн.
Но тут же его брови снова чуть сошлись на переносице:
— Только лепестки-то теперь кончились. Если тебе снова приснится кошмар, мне придется пробираться к тебе в сон, чтобы составить компанию.
Цинь Чжэн спросил:
— Разве ты не хочешь попадать ко мне в сны?
— Не то чтобы не хочу, — покачал головой Лю Сюньшэн. — Просто мне кажется, что в том сне тебе очень больно и горько.
Тот кошмар никак не был связан с ним, но даже находясь внутри него, Лю Сюньшэн чувствовал давящую, мертвящую тоску. Будучи хозяином этого сна, если бы Цинь Чжэн не появлялся там сам, тамошний Цинь Чжэн едва ли смог бы осознать, что это всего лишь сновидение.
Цинь Чжэн принял бы его за реальность.
Реальность, которая повторяется вновь и вновь каждую ночь по бесконечному кругу.
— Ничего подобного, это всего лишь сон, в худшем случае из-за него я просто плохо высплюсь.
Мужчина говорил спокойно. Лю Сюньшэн прижался к его подолу и не мог разглядеть выражение лица Цинь Чжэна, поэтому ему оставалось лишь верить его словам.
На следующий день, после того как Цинь Чжэн ушел на работу, Лю Сюньшэн остался дома один — пел песни и играл.
Он уже научился ловко пользоваться приложением Слушай, каждый день выбирал новую песню, разучивал ее, исполнял и выкладывал в музыкальном сообществе. Правда, лайков ему почти никто не ставил, а уж о каких-то подарках и речи не было.
И тем не менее Лю Сюньшэн неустанно получал от этого удовольствие. Во-первых, он и сам любил петь для души, а во-вторых, заметил одну закономерность: стоило хоть кому-то поставить ему лайк, как к нему приплывала ниточка чистейшей духовной энергии — точь-в-точь такая же, как те две, что невесть откуда взялись в самом начале.
Раньше Лю Сюньшэн не ведал, откуда берется эта духовная энергия, но после нескольких дней наблюдений догадался: вероятно, дело в том, что кто-то проявил к нему симпатию. Это было похоже на то, как смертные воздвигают таблички для бессмертных и воскуряют благовония, а небожители взамен получают дары человеческой веры.
Хотя он и не был бессмертным, а являлся лишь цветочным демоном, в чьем разуме пробудилась искра от соприкосновения с бессмертной аурой, он, хоть и звался демоном, не был отягощен дурной кармой. Пока он не творил зла, он вполне мог наслаждаться подобной духовной энергией, сродни «подаяниям верующих».
Порции этой энергии были крошечными: если сравнить объем духовных сил, который Лю Сюньшэн мог впитать за день усердных тренировок, с толщиной в человеческую ногу, то эта ниточка оказалась бы тоньше волоска. Зато она отличалась абсолютной чистотой, и добывать ее не стоило никакого труда — достаточно было просто петь, чтобы кто-нибудь услышал и оценил.
Неудивительно, что столько демонов жаждали «греметь в славе на весь мир» и наслаждаться поклонением смертных. Вот в чем, оказывается, крылся секрет!
Однако, поняв всю суть механизма, Лю Сюньшэн не побежал судорожно собирать эту духовную энергию, а продолжал совершенствоваться в свое удовольствие. Полученные крупицы он даже не тратил на себя, а сгущал и направлял прямо в баночку с цветочной пажей, истолченной из его собственных лепестков.
Этой цветочной пасте нужно было еще немного постоять, прежде чем ею можно будет пользоваться. Подсчитав дни, Лю Сюньшэн понял, что как раз успеет к середине осени — примерно за пару дней до Праздника Луны. В самый раз, чтобы преподнести ее Цинь Чжэну в качестве праздничного подарка.
Но вспомнив о странном заблуждении господина Циня насчет того, что его лепестки — это половые органы, Лю Сюньшэн так и не набрался смелости признаться ему в происхождении этой мази. Чтобы не вызывать у Цинь Чжэна подозрений, он с помощью чар сделал баночку прозрачной. Мазь выглядела чистой и влажной на вид — точно так же, как тот увлажняющий гель, которым господин Цинь начал мазаться в последнее время.
К слову, увлажняющий гель господин Цинь тоже купил ему целую банку.
Лю Сюньшэн цок-цок побежал в свой маленький особнячок, достал со склада гель и выдавил чуть-чуть на лицо. Господин Цинь говорил, что пришла осень, воздух стал сухим, так что полезно мазать кожу чем-нибудь ароматным, иначе к зиме на лице могут появиться сухие корочки.
Хотя для Лю Сюньшэна это была не первая зима в жизни, но в человеческом обличье он зимовал впервые, а потому не был уверен, не потрескается ли его лицо от холода. И все же господин Цинь плохого не посоветует — слушать его наставления точно не ошибка.
Накануне Праздника Луны фирменная цветочная паста Лю Сюньшэна против шрамов была наконец готова.
День выдался выходным, Цинь Чжэну не нужно было идти на службу, и он дома настраивал новую звуковую карту, купленную для Лю Сюньшэна.
Голос у Пиончика был поистине чудесным. Цинь Чжэн тоже завел учетную запись в Слушай, время от времени слушал пение Лю Сюньшэна и наблюдал, как число его подписчиков в приложении растет день ото дня. К настоящему моменту их набралось уже около двух сотен — маленькие фанаты неизменно ждали, когда Лю Сюньшэн порадует их новой песней.
Правда, записывая композиции, Лю Сюньшэн пользовался лишь динамиком телефона, из-за чего в них часто попадало немало посторонних шумов.
В конце концов, он был слишком мал и не мог носить наушники. Цинь Чжэн не стал заморачиваться с заказом наушников под его крошечные размеры, а просто велел изготовить миниатюрное караоке, укомплектованное звуковой картой.
Размером оно было не больше рисоварки, но внутри имелось всё необходимое: крошечный диванчик, столик и микрофон. Звукоизоляция оказалась превосходной, а к телефону приложение можно было подключить по блютузу, так что после записи песни в мини-караоке ее можно было сразу же загрузить в музыкальное сообщество Слушай.
К этому моменту спальня Цинь Чжэна уже ни капли не напоминала себя прежнюю.
Панорамное окно фактически превратилось в дом Лю Сюньшэна, а на ковре красовалась даже маленькая коричневая подушка-обнимашка в виде медвежонка. Когда Лю Сюньшэн ленился карабкаться по лестнице с подоконника, он просто спрыгивал вниз, кувыркался на подушке и съезжал на пол.
Разве это было похоже на спальню взрослого мужчины, которому скоро стукнет тридцать?
Стоило сменить обои и ковер на какие-нибудь розово-нежные тона, и это помещение превратилось бы в девичью комнату, доверху забитую всевозможными миниатюрными игрушками.
Загляни сюда тетя Фань, у нее от удивления глаза на лоб былезли, поэтому теперь Цинь Чжэн убирался в спальне исключительно сам и больше не утруждал тетю Фань. Ему приходилось не только наводить порядок в собственных вещах, но и тайком стирать крошечные наряды Лю Сюньшэна.
Хотя Лю Сюньшэн уже много раз подчеркивал, что он благоухающий пионовый цветок, исключительно чистый и совсем не пахнущий потом, Цинь Чжэн все равно не разрешал ему ходить в одном и том же. В конце концов, он просто относил одежду в стиральную машину, а иногда помогал вывесить её на просушку прямо на подоконнике панорамного окна.
http://bllate.org/book/34956/4314000
Готово:
