Лицо Чэн Шиина крупным планом запечатлели камеры: резкие черты, мужественные брови, а голос звучал низко и приятно:
— В такой дождливый день благодарю всех, кто пришёл проводить моего отца в последний путь.
Среди вспышек и щелчков затворов микрофоны репортёров вытянулись вперёд, словно орудия. Однако он держался настолько предупредительно и мягко, что даже славившиеся своими ядовитыми языками местные журналисты на мгновение проявили человечность:
— Молодой господин Чэн, примите наши соболезнования.
Лицо Чэн Шиина оставалось строгим и сосредоточенным, густые ресницы чуть дрогнули:
— Большое спасибо.
Звуки затворов зачастили ещё сильнее, и репортёр тут же задал следующий вопрос:
— Сильно ли вы давите на себя, внезапно вступив в должность исполнительного директора?
Чэн Шиин спокойно ответил:
— Ответственность директора огромна, я не смею проявлять небрежность и рассчитываю на слаженную работу всей команды.
В этот момент журналистка, примчавшаяся сюда в промокших тушках и носках, прорвалась вперёд:
— Молодой господин Чэн, курс акций в последнее время резко падает, что вы можете сказать акционерам?
Чэн Шиин перевёл взгляд на неё — его брови казались чернее ночи, а зрачки были чуть светлее обычного:
— В следующем месяце корпорация проведет ежеквартальное общее собрание акционеров, тогда и будет опубликовано официальное решение.
В его ответе не было ни единой бреши. Чэн Шиин вовсе не был зелёным новичком: с малых лет он крутился на виду у публики вместе с отцом и дедом, к тому же окончил престижный вуз из Лиги плюща и уже несколько лет назад вошёл в совет директоров, так что ладить с прессой он умел прекрасно.
Журналистка досадливо прикусила губу, собираясь задать новый вопрос, но Чэн Шиин уже опустил взгляд:
— Извините, меня ждут.
Заметив, что он собирается уходить, кто-то из репортёров жёлтой прессы от отчаяния громко крикнул наотмашь:
— А гроб сделали из древесины золотой наномы?
Чэн Шиин обернулся, бросил на него взгляд, но ничуть не рассердился — в уголках его губ даже мелькнула едва заметная улыбка.
Он ничего не ответил, обвёл взглядом толпу репортёров и зашагал прочь.
Сплошная череда вспышек под прицелом десятков камер провожала его до самого входа в траурный зал.
Коллега журналистки опустил фотоаппарат, проверяя снимки и покачивая головой:
— Если эти кадры пустить в эфир, на телефестивале никто и не пиликнет.
В последние годы развлекательная индустрия Гонконга переживала упадок, и на телевидение набирали сплошное отребье. Глядя на лицо Чэн Шиина на маленьком экране, он подумал, что местным кинокрасавчикам нынче лучше залечь на дно, лишь бы их крупные планы не оказались на одной полосе с этим молодым господином.
Журналистка потерпела поражение и досадливо топнула ногой. Услышав слова коллеги, она повернулась к нему, не скрывая раздражения:
— Зачем мужчинам быть такими красивыми? От них женщины шарахаются. Посмотреть бы, какую жену он себе в итоге выберет!
Коллега небрежно бросил в ответ:
— Ни разу не удавалось запечатлеть его в компании женщин, возможно, они просто прячутся от него.
Он увеличил снимок на экране и принялся внимательно рассматривать:
— Этот кадр лучше всего. Передай главному редактору, чтобы отвёл под него полосу побольше, я хочу напечатать именно его.
Телевидение переживало не лучшие времена, а традиционная пресса и вовсе страдала от мизерных продаж, так что все СМИ отчаянно нуждались в столь эффектном лице, чтобы хоть как-то расшевелить ситуацию.
Чэн Шиин на какое-то время пропал из поля зрения после своих детских появлений на публике — он учился в закрытой частной школе. Первые кадры с ним появились в сети тем летом после его выпуска: семнадцатилетний Чэн Шиин был запечатлен на яхте.
На фотографии он был лишь в плавках; возможно, сказалось наличие одной восьмой иностранной крови, но его кожа приобрела аппетитный медово-загорелый оттенок, плечи и грудь отливали краснотой, и он заливался смехом, удерживая на весу крупную рыбу.
Казалось, само словосочетание «золотой мальчик» было придумано лишь для того, чтобы описать его.
Снимки попали на главные страницы всех крупных сайтов, количество просмотров взлетело вдвое, разлетевшись по заграницам и заслужив Чэн Шиину славу самого красивого молодого господина в Гонконге.
Сегодняшние фотографии тоже удались на славу: у молодого господина явно долго не было возможности выйти в море, и его кожа выглядела чуть бледной, но это лишь сильнее подчёркивало унаследованные от матери изящные черты лица — соболиные брови и густые ресницы. Он выглядел бы великолепно даже на чёрно-белом снимке.
В этот момент из дверей вышли двое телохранителей и принялись раздавать репортёрам крафтовые бумажные пакеты. Внутри оказались бутылки с минеральной водой и сэндвичи с ветчиной и яйцом. Следом они принесли навесы и установили их над головами собравшихся, мгновенно укрыв людей от ливня.
Журналистка и её коллега молча наблюдали за тем, как несколько сотрудников развернули на углу улицы небольшой столик и выставили свежий кофе, чтобы каждый мог угоститься.
Безупречным манерам Чэн Шиина можно было только позавидовать — он позаботился даже о журналистах.
Затаившаяся в груди журналистки досада бесследно исчезла. Тяжело вздохнув, она решила написать о нём побольше хорошего и опустила взгляд на список остальных гостей.
Толпа бросилась к столику за кофе, и никто не заметил, как из-за угла выехал минивэн, из которого вышли двое людей в черном, после чего машина тут же уехала.
Одетые в черное мужчина и женщина направлялись к входу; на лице женщины была черная вуаль. Она бросила мимолетный взгляд на толпу репортёров, но телохранители тут же загородили ее от посторонних глаз и проводили через боковую дверь внутрь похоронного бюро.
Никто в этом укромном уголке не заметил происходящего. Вскоре к крыльцу подкатил другой роскошный автомобиль, и репортёры снова бросились вперед.
Тем временем Чэн Шиин вошел в траурный зал.
Он поднял глаза, и холодноватый свет внутри помещения тут же отразился в его взгляде. Все было устроено по традиционным канонам: зеленый и синий ковры, расставленные по обе стороны небольшие стулья, покрытые белой тканью. Множество цветов окружало гроб, а венки от самых разных людей были расставлены заранее. Два самых крупных венка красовались на самом видном месте: на их ярко-красных лентах белой краской были выведены имена Чэн Шиина и Чэн Цзыюй.
Младшая сестра стояла в самомпереди, уже сняв темные очки и маску, и держала руки сложенными перед собой.
Чэн Шиин подошел к ней и тихо спросил:
— Ты в порядке?
Чэн Цзыюй шмыгнула носом и подняла голову:
— Брат...
У девушки покраснели и слегка опухли глаза — следы тщательной маскировки. Вчера она проплакала до глубокой ночи и почти не сомкнула глаз. Волосы ей помогла убрать служанка, слегка завив их, чтобы скрыть растрепанность.
Чэн Шиин положил руку на плечо сестры и чуть сжал его:
— Не бойся.
Глаза Чэн Цзыюй снова покраснели:
— Что скажут журналисты?
Со стороны эти похороны казались верхом роскоши, но Чэн Цзыюй, владея двадцатью процентами акций, прекрасно знала истинное положение дел.
Корпорация Чэн катилась к пропасти.
Сейчас лишь худая корова стоила дороже лошади, и они из последних сил пытались делать хорошую мина при плохой игре.
Но Чэн Шиин держался невозмутимо, его рука уверенно лежала на ее плече:
— Они ничего лишнего не скажут. — Он поднял руку и похлопал сестру по спине: — Не переживай, с делами компании я разберусь.
Чэн Цзыюй верила ему. Она прекрасно знала, что с самого детства старший брат был единственным надежным человеком в их семье.
Она подняла глаза на брата: в холодном свете кожа Чэн Шиина казалась слегка бледной. Ему некому было помочь с организацией похорон, и оставалось только догадываться, сколько бессонных ночей он провел — под его глазами залегли едва заметные тени. Тем не менее, это ни капли не умаляло его красоты: ее брат по-прежнему оставался ошеломляюще привлекательным мужчиной.
— Брат, ты так намучился за эти дни. — Она снова шмыгнула носом: — А я ничем не могу помочь...
Услышав это, Чэн Шиин смягчился в лице, протянул руку и потрепал сестру по макушке:
— Ты уже очень сильно помогла тем, что вела себя тихо. — С этими словами он посмотрел на опухшие глаза девочки: — Было бы еще лучше, если бы ты поменьше плакала.
Чэн Цзыюй поджала губы:
— Сегодня похороны папы, а ты мне даже плакать не разрешаешь.
— Я не запрещал. — Чэн Шиин убрал руку, встал рядом с ней и поднял голову: — Смотри, как бы репортёры не опубликовали твои фото — у тебя глаза и нос опухли.
Чэн Цзыюй наконец сквозь слезы улыбнулась, уголки ее губ приподнялись, а заплаканные миндалевидные глаза превратились в узкие щелочки:
— Ты же не позволишь им сфотографировать меня.
Глядя на сестру, Чэн Шиин протянул руку и провел ладонью по ее лбу, испытывая к ней глубокую жалость.
Эта младшая сестра была младше его ровно на десять лет. Когда-то он увидел ее, пухленького розовощекого младенца, на руках у матери в пеленках, а теперь она так выросла.
Позже мать неожиданно погибла, и они остались вдвоем, поддерживая друг друга. Куда бы ни ходила учиться Чэн Цзыюй, с кем бы ни дружила, какие бы девичьи секреты ни таила — Чэн Хунъюй об этом мог и не знать, но Чэн Шиин был в курсе всего. Под каждым табелем успеваемости младшей сестры стояла его подпись, и он вполне заслуживал того, чтобы зваться старшим братом, заменяющим отца.
Но в конце концов он оставался лишь братом, а не отцом, чей бездыханный корпус покоился в гробу позади них.
Чэн Цзыюй немного поплакала, но вскоре успокоилась.
Брат и сестра стояли перед гробом, с траурными повязками на правых руках, лица их были одинаково бледны.
Над входом висела дощечка, выведенная рукой знаменитого каллиграфа. Изначально планировалось вырезать фразу «Оставить светлую память на века», но позже, когда Чэн Шиин занимался организацией похорон, он велел сменить ее на более нейтральную: «Уплыл на журавле в небеса».
Хотя это выражение нельзя было назвать плохим, в их городе было полно выдающихся людей, и всякий раз, когда умирала какая-нибудь знаменитость или влиятельная персона, принято было писать «Пребудет в веках» или «Неувядаемая сосна и кипарис». Чэн Хунъюй же был известным в городе богачом, а в итоге удостоился столь двусмысленного «Уплыл на журавле в небеса». Увидинь пресса такое, они бы непременно решили, что отец и сын враждовали между собой, и раздули бы из этого скандал.
Впрочем, в чем-то они были бы правы — отношения Чэн Шиина с отцом и впрямь трудно было назвать хорошими.
Он собственными глазами видел, как яркую и цветущую мать уничтожало холодное равнодушие мужа, как из-за интрижек благоверного с домашней прислугой она в один миг превратилась в посмешище для всего высшего света. Будучи аристократкой по происхождению, до встречи с Чэн Хунъюем она училась на юридическом факультете. Она бросила абсолютно всё ради того, чтобы уехать с этим человеком в Гонконг, а в итоге подверглась столь жестоким насмешкам и унижениям. Чэн Шиин наблюдал за этим с малых лет и эмоционально целиком и полностью встал на сторону матери.
Он до сих пор помнил, как мать, с покрасневшими глазами, прощалась с ним у порога:
— Я скоро вернусь, а пока ты возьмешь сестренку, и мы все вместе уйдем с мамой, хорошо? Мы поедем к твоему дяде, там такое прекрасное поместье...
В конце концов он смог увидеть то поместье лишь на похоронах матери.
Чэн Цзыюй тогда была еще младенцем и почти ничего не помнила, а потому испытывала к отцу куда меньше неприязни, да и Чэн Хунъюй гораздо больше баловал дочку.
Единственным человеком в семье Чэн, кто действительно любил его самого — помимо матери — был уже много лет как покойный старый господин Чэн.
В Гонконге полно богачей, и каждый из них заявляет, что добился всего с нуля, хотя на самом деле большинство из них происходят из семей торговцев, прибывших из прибрежных районов Гуандуна и других провинций. Торговля мукой и зерном, судоходство и оборудование — раскрутившись в какой-то одной сфере, они вовремя переходили в область внешней торговли, спустя десяток лет переключались на недвижимость, а еще через десяток — на финансы. Вся история их обогащения неизменно сводилась к этому сценарию.
Если подумать, история корпорации Чэн среди местных толстосумов все же выглядела довольно древней: их предки были шанхайскими компрадорами при династии Цин, а позже, пережив немало потрясений, клан достиг пика при деде Чэн Шиина — старом господине Чэн.
Старый господин Чэн был человеком выдающимся: в годы войны он окончил Сянганский университет, участвовал в народном ополчении, сражался с японцами. Обладая жестким характером и проницательным умом, он, однако, отличался излишним упрямством и самонадеянностью.
Собственными сыновьями старик был недоволен вовсе, и лишь внука Чэн Шиина жаловал больше всех.
Отзываясь о старшем сыне Чэн Хунъюе перед посторонними, он говорил, что тот обладает лишь мелкой сообразительностью, но для большой сцены не годится, а в минуты гнева ругал его дома за убогость кругозора и двуличность.
http://bllate.org/book/34836/4299455
Готово:
