Я и Чанхуань никак не могли поддержать шутки Не Муци и его подельника. Добросовестно дочитав свои реплики, мы устроились у окна, наблюдая, как те двое дурачатся и сходят с ума.
Не Муци и впрямь удивительный человек. Обладая невероятно привлекательной, утонченной внешностью, он совершенно не заботился о собственном имидже — с легкостью корчил рожи и валял дурака, словно рожденный для сцены актер.
Шум в классе становился все громче, и учительница литературы, опасаясь привлечь внимание завуча, слегка укротила балаган, попросив нас побыстрее закончить выступление и садиться на места.
Как выяснилось, методы учительницы действовали безотказно. Оба сдвоенных урока литературы прошли на удивление весело и пролетели вплоть до химии.
Класс замер в гробовой тишине. Подперев головы руками, все слушали, как учитель химии монотонно бубнит под нос с фирменной таинственной улыбкой.
Посреди урока Не Муци ткнул меня в локоть, протянув чистую тетрадь, и жестом предложил сыграть в гомоку.
Его вид и манеры были предельно естественными. Он всегда мирился с окружающими донельзя просто: как бы сильно ни вывел кого-то из себя, неизменно отмалчивался в течение дня, а на следующее утро, делая вид, что ничего не произошло, снова начинал балагурить и подтрунивать над тобой.
Обычно этим кем-то был я.
У меня не было друзей, зато у него их имелась целая толпа — чуть ли не каждый сколько-нибудь заметный парень в первой старшей школе водился с ним на короткой ноге. При этом Не Муци никогда не смотрел на других букой; злиться он умел исключительно на меня.
Поэтому мы частенько устраивали такие однодневные холодные войны, а на следующий день молча мирились за партией в гомоку или какой-нибудь другой мелочью.
Гордиться тут, пожалуй, было нечем. Если я и позволял Не Муци подобное отношение, то лишь из жалости.
В этом мире мало кто мог вызвать у меня жалость.
В ответ я лишь оттолкнул его руку и продолжил внимательно слушать учителя, читающего учебник.
В конце концов, я был прилежным учеником, который никогда не лодырничает на уроках.
Разумеется, лицо Не Муци мгновенно помрачнело. Невероятно долго и изумленно вглядываясь в меня — ровно до того момента, когда я уже начал подозревать, будто он влюбился в мой профиль, — он резко вырвал исчерченную клетками страницу, откинулся назад и швырнул ее в мусорное ведро у правой стены.
Я окончательно испортил отношения с Не Муци. Словно запрограммированный робот, со всеми остальными он теперь лучился улыбками, но стоило ему взглянуть на меня, как лицо его каменело.
Мастер перевоплощений, живое нематериальное культурное наследие.
Сидевшая впереди Гань Синьжоу, повернувшись к нему поболтать, заметила это и принялась вдвоем с подружкой насмехаться надо мной и Не Муци.
— Не Муци, чем это Чанхуань перед тобой провинился? С какой стати ты с ним так обращаешься?
— С кем это с ним? Разве у меня есть сосед по парте?
— Ха-ха-ха, Не Муци, ну ты уморист! Чего ты такой забавный?
Гань Синьжоу с подругой залились звонким, трепетным смехом. Ее громкий, совершенно особенный смех острой иголкой впился мне в барабанные перепонки.
Невыносимый Не Муци! Решил использовать меня ради развлечения девчонок.
Молча подхватив ручку и тесты, я вышел из класса.
— Ой, кажется, я переборщила?
— Да брось ты его. Ты сделала домашку по химии на утро?
Между корпусами для первого и второго годов обучения раскинулся небольшой сад с несколькими магнолиями. На их ветвях пышно белели цветы — не сказать чтобы ароматные, но донельзя живописные.
Рядом с деревьями стояла пустая беседка. Наш классный руководитель, свободолюбивый и амбициозный молодой педагог, разрешал ученикам во время последнего урока находиться в любой точке школы.
Он питал слепую, непоколебимую веру в нас — тех самых ребят, что, по слухам, уже наступили одной ногой на пороги двух престижных столичных вузов.
С ностальгической тоской он вспоминал, какими безнадежными были классы в его собственные школьные годы, и заявлял, что при наличии такой атмосферы, как в нашей группе, в ведущие университеты поступило бы явно не четыре-пять человек. В его словах сквозило полное юношеского задора, бунтарское раскаяние упущенных возможностей.
Пользовавшись привилегией в открытую лодырничать и бежать в столовую без очереди, мы из солидарности поддерживали его прекрасные иллюзии: каждый день притворялись пай-мальчиками и почти не отвлекались на его уроках.
Если подумать, в рассуждениях классного руководителя тоже был свой резон. Впрочем, а что если все это изначально входило в его план? Вдруг он просто притворился доверчивым, провернув многоступенчатую хитрость...
Пока я предавался праздным мыслям и витал в облаках, появились две девочки с метлой и совком. Девушка, шедшая впереди, обратилась ко мне:
— Эй, одноклассник, потеснись, пожалуйста, мы убираем.
— Ага.
Подняв тестовые листы, я отошел в сторонку, ожидая, пока они закончат.
Раз они убирают территорию в такое время, значит, их классу тоже разрешено свободно передвигаться? Неужели это действительно хитроумный замысел учителей, заставляющий каждого думать, будто именно их класс окружен особой заботой?
— Приятель, ты чего тут столбом стоишь?
Заметив мою ссутуленную позу, девушка высказала свое мнение, но я пропустил его мимо ушей, продолжая витать в облаках.
Не найдя во мне никакого интереса, она окинула взглядом подругу:
— Янцинь, у тебя еще осталась карамель?
Девочка тихонько ответила:
— Есть, в классе.
— Эх, и зачем ты ее там оставила? Убираться так тошно, хоть леденец пожевала бы, в горле не пересохло бы.
— Как бы завуч не заметил и не решил, что мы сачкуем.
Этот тихий, готовый вот-вот оборваться от дуновения ветра голос я слышал еще вчера.
Подняв голову, я отыскал взглядом лицо Янцинь — точно, это была она, та самая девушка с любовным письмом.
Глава 3. Чжан Цзыи
Янцинь тоже узнала меня. На ее лице промелькнуло смущение, она спешно опустила голову, спрятав лицо за прядями волос до плеч, и укрылась за спиной подруги.
Та удивленно покосилась на нее, перевела взгляд на меня, словно что-то припомнив, внезапно прозрела, а затем презрительно закатила глаза и выпалила:
— Чего уставился? Красавиц отроду не видел?!
Она и впрямь была хороша собой: белоликая, с чуть округлым личиком и удивительно миловидной внешностью, напоминавшая младшую сестрицу из какой-нибудь сказочной секты. Ее огромные, иссиня-черные глаза ярко блестели, и даже глядя на меня с явным презрением, она не вызывала во мне ни малейшего чувства обиды.
Сжав метлу в руках, она приняла оборонительную позицию — подозревай я ее в меньшем благоразумии, та метла полетела бы мне прямо в лицо.
Только посмотрите, какое благоволение судьбы! Я как раз ломал голову над тем, как разузнать ее класс, чтобы извиниться, а она сама явилась прямо ко мне.
— Послушай, то твое любовное письмо...
— Хватит! Больше ни слова! Считай, что я ничего не присылала!
Мои слова были грубо прерваны. Наконец-то Янцинь заговорила так громко, что ее голос мог нормально расслышать человеческий ухо.
Прячась за подругой, она заговорила тише, слегка дрожа:
— Я просто хотела отправить его, мне не нужен был никакой ответ. Умоляю, никому не рассказывай, пожалуйста.
После ее слов на мгновение воцарилась тишина. Из-за толстых стекол очков я всматривался в нее, прячущуюся за чужой спиной.
Легкий весенний ветерок зашевелил листву вокруг, цветы магнолии закачались на ветках. Из соседнего учебного корпуса доносились приглушенные голоса учеников, которые вместе с щебетанием птиц долетались из какого-то иного мира глухим гамом. Я заметил, как ветер осторожно сдул со лба Янцинь прядь челки — с завязанным хвостом ей было куда лучше, чем с распущенными волосами.
— Какого черта ты пялишься на нас в упор?! Еще раз посмотришь — глаза выцарапаю! Янцинь же русским языком сказала: считать, что ничего не было! Чего ты тут околачиваешься вместо урока для самостоятельных занятий?
Заслонив собой Янцинь, девушка принялась отчитывать меня с явным отвращением.
Ладно, признаю, со стороны это выглядело несколько мерзко. Я тоже опустил голову и молча вернулся на прежнее место, принявшись решать тесты так, будто вокруг никого не было.
Такое демонстративное поведение явно шокировало девушку, и она обратилась к Янцинь:
— Как зовут этого придурка?
— Не ругай его, он здесь ни при чем.
— Ни при чем? Подруга, ты часом не рехнулась на почве безответной любви? Ладно бы ты сохла по такому наглецу без стыда и совести, у которого ни манер, ни стати. Но сейчас он битый час пялится на тебя сальным взглядом, а ты его еще и выгораживаешь? У тебя крыша съехала?!
— А? Я не сохну по нему! С чего бы мне по нему сохнуть!
Вот оно что. Понятно, почему эта девчонка питала ко мне такую лютую неприязнь — она решила, что ее подруга тайком вздыхает по какому-то гоблину.
Впрочем, дорогая Янцинь, разъяснять характер наших отношений было обязательно, но зачем же в конце вонзать мне нож в спину?
Пожалуй, осознав, что ее слова прозвучали не слишком вежливо, Янцинь торопливо замахала руками, извиняясь:
— Прости, я не это имела в виду. Я хотела сказать, что тайком вздыхаю вовсе не по нему.
Ничего страшного, меня просто слегка подташнивает кровью.
Я покачал головой, давая понять, что не держу зла, и продолжил решать задачи.
Теперь настала очередь смущаться самой девушке. Она поджала губы, обвела глазами окрестности и тихо пробормотала:
— В любом случае, пялиться на людей вот так — верх невоспитанности, так что я не зря его отругала.
— Цзыи, давай быстрее вернемся в класс, мы и так торчим здесь уже целую вечность.
Цзыи?
Неужели эта девчонка — сама Чжан Цзыи? Такая высокомерная.
Я действительно знал одну девочку по имени Чжан Цзыи, но та была куда менее задиристой. Она росла забитой и неуверенной в себе, вечно носила мешковатую одежду, от нее неизменно исходил стойкий запах рыбы, и, подобно мне, она была изгоем во всем классе.
Подростки находились в переходном возрасте от детей к юношам, до умопомрачения бунтарские. В отличие от младшеклассников, которые трепещут перед родителями и учителями, они жаждали бросить вызов авторитетам. Их злоба была бессмысленной и безудержной; только-только осознав, что бойкот — тоже форма насилия, они использовали травлю для сплочения своих маленьких группочек и самоутверждения в качестве людей, способных влиться во взрослое общество.
Чудаковатый я и источавшая рыбный запах Чжан Цзыи идеально подходили на роль всеобщих мальчиков для битья — того самого клея, что скреплял их коллектив.
Насмешки и издевательства над нами служили их излюбленным досугом.
Впрочем, измывались в основном над Чжан Цзыи, поскольку я слыл бешеной собакой — к тому же отличником, — с которой связываться опасались.
Так что бедная Чжан Цзыи служила послушным комочком глины, с которым каждый мог делать что вздумается.
Испорченные учебники при выдаче пособий — ей; шушуканья за спиной с презрительными смешками — в ее сторону; внезапное затишье в шумном классе, стоило лишь вызвать ее к доске; безумные слухи о том, что она крутит роман с самым немытым парнем в классе; выкрикивания на все лады, чьей именно женой ее назначали.
Поначалу Чжан Цзыи пыталась сопротивляться — бранила насмешников или, захлебываясь слезами, жалко утыкалась взглядом в раскрытую книгу.
Все было бесполезно. В ответ летели лишь еще более ядовитые насмешки, издевательства и травля, а за спиной рождались грязные сплетни о том, в кого она влюблена и с кем целуется в роще.
http://bllate.org/book/34594/4268122
Готово:
