Наконец, после того как классный руководитель продержала её целый час на воспитательной беседе, она выбежала в класс и зарыдала в голос. Плач был таким пронзительным, что одноклассники смотрели на неё как на сумасшедшую, а один из задир даже накричал на неё, требуя замолчать.
Она подняла голову и уставилась на этого мальчишку. Длинные волосы, растрёпанные и спутанные, закрывали лицо, а в огромных глазах не было ни искорки жизни — она смотрела на него так, словно была злым духом, пришедшим за его душой.
Мальчишка, почувствовав невольный страх, продолжал огрызаться, но тут она внезапно перевела взгляд на меня. Мы встретились глазами, и она, словно обезумев, бросилась к нему, с размаху влепила пощёчину и, пронзительно закричав, вцепилась зубами ему в шею.
Сцена была невероятно кровавой. Все поняли, что она стала такой же бешеной собакой, как и я, готовой вгрызаться в плоть, и с тех пор никто не решался её задирать.
Когда родители пострадавшего мальчика пришли в школу устраивать скандал, классный руководитель начала допрос. Но все как один твердили, что это он первым начал оскорблять Чжан Цзыи, вот она и сорвалась.
Это была чистая правда. Тот мальчишка был местным хулиганом, вечно искал повод покрасоваться, унижая других, и в классе его никто не любил, так что заступаться за него не стали.
В итоге всё решили полюбовно: родители Чжан Цзыи пришли в школу, выплатили семье мальчика десять тысяч юаней, и инцидент был исчерпан.
Оскорбления и насмешки прекратились, но изоляция осталась.
Ребята больше не открыто презирали Чжан Цзыи, но в их глазах сквозило опасение, смешанное с нежеланием признавать свою жестокость. Они чувствовали брезгливость и боялись к ней приближаться.
О ней постепенно забыли. Она сидела в углу класса, одинокая, без соседей по парте и без друзей.
15.
Снова урок физкультуры. Учитель велел разбиться на пары для упражнений на пресс: один качает, второй держит ноги и считает.
В нашем классе было чётное число учеников, мальчики и девочки разделились отдельно, так что пар получилось ровно по количеству. Девочки начали первыми.
Не знаю почему, но ученица, которую физрук поставил держать ноги Чжан Цзыи, наотрез отказалась это делать. Когда учитель упрекнул её в отсутствии командного духа, она вдруг расплакалась от обиды, и слёзы градом покатились по её лицу.
Физрук растерянно замялся и спросил остальных девочек, кто готов поменяться.
Никто не ответил. Воцарилась мертвая тишина. Чжан Цзыи стояла на месте, опустив голову; в её волосах была заколка в виде розового цветка.
Заколка поблескивала на солнце, а её хозяйка, сумрачная и подавленная, понурила голову. Если бы можно было разглядеть её лицо, оно наверняка выражало бы смущение и полное бессилие.
— Ну, может, я помогу тебе, маленькая ученица...
— Учитель, я подержу ей ноги.
Я прервал физрука, поднял руку и на глазах у всего класса, словно герой на белом коне, решительно вышел вперёд и подошёл к Чжан Цзыи.
Наверное, я выглядел потрясающе.
Ошарашенное выражение лица Чжан Цзыи меня очень позабавило, и мне нестерпимо захотелось победно упереть руки в бока и расхохотаться на весь мир.
— Эй, ты же парень, как ты можешь держать ноги девушке?
— Учитель, вы ведь тоже мужчина, разве нет? К тому же Чжан Цзыи в школьных брюках, я даже не коснусь её ног. Ты не против, Чжан Цзыи?
Под удивлёнными взглядами одноклассников Чжан Цзыи растерянно закусила губу, в её глазах вспыхнуло волнение:
— Я... не против...
Физрук, ошарашенный этой сценой, напоминающей предложение руки и сердца, на мгновение лишился дара речи. Помолчав, он велел девочкам готовиться — пора было начинать отсчёт времени.
Глава 4. Средняя школа
16.
После этого моего героического поступка одноклассники перестали подшучивать над Чжан Цзыи в связке с другими парнями. Теперь, когда они видели нас вместе, они лишь многозначительно переглядывались и усмехались.
Я не обращал на это внимания, как обычно, держался особняком, а когда на физкультуре требовалась пара, сам вызывался быть с Чжан Цзыи. Она сохраняла присущую девочкам средней школы застенчивость и редко говорила со мной, но после каждого урока неизменно благодарила.
Мы держались открыто и честно, но для учеников средней школы наше общение и впрямь выглядело слишком тесным. Вскоре слухи дошли до классного руководителя, и она вызвала меня в кабинет, чтобы спросить, не начал ли я встречаться с Чжан Цзыи.
— Нет, учитель, мы с Чжан Цзыи просто одноклассники.
Классная мягко поправила чёрную оправу своих очков и доверительно произнесла: — Чанхуань, физрук рассказал мне о вас. Ты ещё не понимаешь, я верю, что твоя совесть чиста, но что насчёт Чжан Цзыи? Такая девушка, как она, может специально соблазнять тебя, чтобы ты её полюбил. Ты ещё мальчишка, а если вдруг не сдержишься...
По мере того как она говорила, её тон становился всё более острым, в нём проскальзывало отвращение, которого она сама, кажется, не замечала.
Я смотрел на её губы, накрашенные дешёвой помадой, которая собиралась в комочки, и видел, как эти фразы плавно вылетают изо рта. Одна за другой, так гладко, словно они давно копились у неё внутри и только ждали момента, чтобы выплеснуться наружу.
Что именно она сказала Чжан Цзыи в тот день? Какое слово стало той последней каплей, заставившей боль, которую та так долго подавляла, вырваться наружу и подтолкнувшей её к столь крайним мерам?
Я никогда не забуду взгляд, которым Чжан Цзыи посмотрела на меня тогда. Я уверен, что в ту секунду она действительно хотела убить того мальчишку, просто она была человеком, и её челюсти оказались недостаточно сильны, чтобы перегрызть ему горло.
Что нужно было сказать человеку, чтобы довести его до такого отчаяния?
Насколько низким должен быть взрослый человек, чтобы с такой злобой подозревать подростка, который не совершил ничего по-настоящему ужасного?
17.
Учёба в этой средней школе с посредственным уровнем успеваемости казалась мне величайшей удачей. Я обожал свою классную руководительницу: она была добра ко мне, самым добрым человеком, которого я когда-либо встречал.
Она не только великолепно преподавала, но и, вызывая меня проверять контрольные работы, тайком угощала вкусностями. Она специально находила для меня пробные варианты экзаменационных заданий из других школ, чтобы заниматься со мной дополнительно. Она подарила мне столько теплоты, которую я раньше никогда не знал.
Она была красавицей. В её ямочках на щеках, казалось, плескалось вино. От неё всегда исходила аура спокойствия, чистоты и интеллигентности. Она всегда напоминала ласковый ветерок, приносящий тепло всем вокруг.
В моём сердце она была идеальной богиней, подобной Афине.
Иногда, занимаясь до глубокой ночи и умирая от усталости, я вспоминал о ней. Я думал о том, что не могу её подвести, должен оправдать её ожидания и набрать на пятьдесят баллов больше, чем второй ученик, — и тут же заставлял себя подняться и продолжать учиться.
Поэтому, даже понимая, что она закрывала глаза на ситуацию с Чжан Цзыи, я мог её оправдать. Никому не хочется ввязываться в неприятности. Она ведь просто рядовой классный руководитель, только начала работать, и неудивительно, что не смогла с этим справиться.
Я не думал о том, что она не то чтобы не могла — она просто не хотела. Лишь бы Чжан Цзыи не отдала концы, пока та была у неё в подчинении.
Она была хорошим человеком, но только для меня — для успешного ученика, который помогал ей продвигаться по службе и получать надбавки.
Я давно усвоил, что идеальных людей не бывает, и один поступок не определяет человека целиком.
Но в отношении классной руководительницы я всегда считал, что она — исключение. Такая добрая, мудрая, красивая... Она просто не могла быть связана с холодностью, бессердечием или травлей.
Она была для меня не просто учителем, она была прекрасной и кроткой героиней из тех романов, что я читал, — той, что направляет и помогает главному герою стать королём этого мира.
А я, став королём, увенчал бы её славой.
Теперь я знаю: я ошибался. Исключений нет. В реальном мире нет героинь из романов.
18.
Наверное, мой потрясённый взгляд заставил её понять, что такие вещи не стоит говорить при подростке, и она сменила тон: — Чанхуань, я немного погорячилась, но ты же знаешь, я не хочу тебе зла. Чжан Цзыи — нехорошая девочка. Учись прилежно, и в будущем встретишь кого-то получше. Посмотри, она отправила Ван Цзыцуна в больницу! Если бы его родители не были такими рассудительными и не отказались от заявления в полицию, она бы отправилась в колонию для несовершеннолетних. Ты же собираешься поступать в элитную старшую школу, разве можно водиться с преступниками?
— Нет... её вынудили, Ван Цзыцун сам виноват...
— Чанхуань, ты ещё несовершеннолетний, твои суждения слишком наивны. Ты не понимаешь, как порочны люди. То, что Чжан Цзыи так липнет к тебе, а ты считаешь её невинной, лишь доказывает твою наивность.
Она с досадой дважды повторила слово наивный. Она смотрела на меня глазами взрослого, зрелого человека, и я почувствовал себя Сунь Укуном перед Буддой: моя истинная сущность была обнажена и не могла нигде спрятаться.
Увы, я не был Великим Мудрецом. Я был той жалкой обезьяной, похожей на бродячую собаку, над которой смеялись Чжицзуньбао и фея Цзыся, стоя на крепостной стене.
— Учитель, то, что вы говорите мне всё это сегодня, значит, история с Чжан Цзыи повлияла на ваш учительский рейтинг? Учитель, я всегда считал вас прекрасным педагогом. Я поступлю в элитную школу, если повезёт — стану лучшим на выпускных экзаменах, не волнуйтесь.
Сказав это, я развернулся и вышел из кабинета. Закатное солнце падало мне на лицо, и в его тёплых лучах сквозила грусть. Я сбежал из школы, помчался домой, в свою каморку на чердаке.
Моя комната была крошечной, всего пятнадцать квадратных метров — едва хватало места для кровати и большого письменного стола. Одежда висела на стенах или была засунута в коробки: школьная форма всех размеров и фасонов, от начальной до средней школы, забивала комнату до отказа.
На столе стояла самодельная книжная полка, битком набитая учебниками и тетрадями. Рядом, на решётке окна, висел зелёный фотоальбом. В нём не было ни одной фотографии — только фантики от тех самых угощений, которыми меня когда-то угощала классная руководительница. Я аккуратно нарезал их ровными квадратиками и хранил целый альбом.
Я думал, что, когда закончу школу, обязательно сделаю с ней совместное фото и вставлю его на обложку этого альбома.
Рядом с альбомом лежала красная коробочка, в ней был нефритовый браслет. Когда я увидел его на улице, то сразу подумал, что его мягкий, как нефрит, блеск идеально подойдёт ей. Она была бы в нём прекрасна. Я хотел подарить его ей на выпускной.
Теперь все эти мечты разбиты.
19.
Я обхватил альбом руками и разрыдался, не в силах больше сдерживать чувства, которые так долго давил в себе в кабинете.
Боясь, что кто-то услышит, я зарылся с головой под одеяло. Через несколько минут пришлось вылезти, чтобы найти бумажные платки вытереть нос, но их почти не осталось. Если я спущусь вниз, мама сразу поймёт, что я сбежал с уроков.
http://bllate.org/book/34594/4268123
Готово:
