В детстве он страдал от врожденной слабости, а позже, получив тяжелое ранение на поле боя, повредил первородные корни, и в шестнадцать лет лекари предрекли ему, что он не доживет и до двадцати восьми. Позже он оставил военную службу ради восстановления и лишь спустя несколько лет, проведя в тишине и покое, немного окреп.
Кроме самых близких людей из семьи Цзи и доверенных лиц в армии, о его врожденном недуге нынче знал лишь один Сяо Юаньцзюнь.
Сжав руки, он изо всех сил терпел вновь поднявшуюся в груди боль:
— Всякий в мире может искать бессмертия и вопрошать Дао, почему же мне, Цзи Шианю, одному нельзя?
Сяо Юаньцзюнь остолбенел, в его глазах читалось полное сомнение в подобных речах, но у него не находилось слов для возражения.
Спустя долгое время он отступился:
— На том и порешим. Но с чего ты снова взъелся на Хоу Хэ? Великий генерала Хоу и покойный император прошли через жизнь и смерть, а Хоу Хэ и впрямь звезд с неба не хватает, ему трудно доверить великие дела. Но в свое время ему пожаловали эту должность лишь для того, чтобы умиротворить Великого генерала. Ты же сейчас лишил его поста, завтра утром Великий генерал непременно подаст императорский доклад.
— Ха, — легко усмехнулся Цзи Нин, и на его лице проступила нескрываемая насмешка. — Хоть я и наставник Вашего Величества, но в ваших делах, Ваше Величество, куда сильнее чувствуется истинная школа Левого премьер-министра: мягкотелость и золотая середина.
В тот же миг Цзи Нин заметил, как лицо Сяо Юаньцзюня на мгновение застыло.
После этого молодой правитель, не сказав больше ни слова, взмахнул рукавом и удалился, не оглядываясь.
Когда шаги стихли вдали, наносное высокомерие мгновенно исчезло с лица Цзи Нина. Он опустил голову, и практически в тот же момент из уголка его рта одна за другой закапали струйки алой крови.
Он горько усмехнулся, покачав головой, перевел дыхание и, сделав полшага, поднялся по ступеням к дверям своей комнаты.
Как раз в этот момент подул сквозняк, и лишь одинокая фигура в развевающихся одеждах слегка покачнулась.
Ранним утром следующего года — вернее, следующего дня — императорский указ об отстранении от должности все же доставили в семью Хоу еще до начала утреннего доклада. Хотя на утреннем совещании Хоу Яньу и затаил обиду, в конце концов он так и не смог выдвинуть против Цзи Нина обвинений.
После утреннего совета Сяо Юаньцзюнь оставил двух сановников в кабинете для обсуждения государственных дел.
По заведенному порядку новому императору следовало после завершения траура приступить к проведению новых реформ. Сяо Юаньцзюнь же давно вышел из траура, но проводить реформы не спешил.
С тех пор как Цзи Нин переступил порог кабинета, Сяо Юаньцзюнь не взглянул на него ни разу, из-за чего атмосфера в комнате казалась слегка натянутой.
— Что думают оба уважаемых министра насчет новых реформ?
Чжао Лушэн сложил руки перед грудью и ответил:
— Докладываю Вашему Величеству, по мнению этого министра, реформы следует начать с пересмотра системы налогообложения.
Его слова еще не затихли, как Цзи Нин возразил:
— У меня есть возражения. Я считаю, что в первую очередь необходимо изменить систему предоставления привилегий и назначения чиновников по праву наследственной тени предков.
— Невозможно! — снова воскликнул Чжао Лушэн. — Как можно менять законы предков? Разве это не значит пойти против учителей и предать предков?
Подобные сцены в прошлой жизни случались сплошь и рядом, и Цзи Нин уже привык к ним.
Он произнес:
— Ныне, от столицы и до самых отдаленных уездов, во множество чиновников идут лишь отпрыски знатных семей. Ранг и должность зависят от мощи клана, а не от личных способностей. Выходцев из бедных семей среди них почти не сыскать, а если таковые и попадаются, их отправляют лишь в беднейшие и опасные края, куда не желают ехать собственные чада аристократов.
Его доводы звучали весомо и обоснованно:
— Когда Прежний император учреждал систему наследственных привилегий, он стремился почтить заслуги знатных родов. Если бы чиновничьи сыновья обладали способностями соответствовать своим постам, в этом не было бы зла. Но беда в том, что ныне при дворе множество молодых господ, среди которых способных единицы, а бездарностей — легион. Тысячелистовая дамба рушится от муравьиной норы, если так пойдет и дальше, бедствиям не будет конца.
Только он умолк, как Чжао Лушэн взволнованно выпалил:
— Господин Цзи все еще помнит, что эту систему учредил Прежний император? Чем ваш шаг отличается от низвержения устоев государства?!
— Господин Чжао, — скосил глаза Цзи Нин. — Вам не стоит пришивать мне лишние обвинения. Раз уж затеяны новые реформы, старый хлам неизбежно придется сокрушить и вымести.
— Ты...
Чжао Лушэн не успел договорить, как с возвышения подал голос Сяо Юаньцзюнь:
— Довольно. Мнения обоих мне ясны, этот вопрос требует тщательного обсуждения.
Вероятно, бесконечная ругань тоже утомила его, и его и без того мрачное лицо омрачилось еще большей досадой:
— Есть еще одно дело: через три месяца состоится прием послов десяти государств. Конкретные приготовления к нему вы обсудите вдвоем. Возражения есть?
Забота о приеме иностранных гостей была хлопотным делом, и возложить его на кого-то одного оказалось бы непросто, поэтому ни у Цзи Нина, ни у Чжао Лушэна возражений не нашлось.
Решив этот вопрос, Сяо Юаньцзюнь махнул рукой, отпуская министров.
Старик и молодой человек вышли из кабинета, и не успели они сделать и двух шагов, как Цзи Нин услышал за спиной наставительный и резкий окрик:
— Старик все же посоветует господину поразмыслить как следует и не расшатывать устои предков.
Цзи Нин смотрел прямо перед собой:
— А я в свою очередь посоветую господину поменьше повторять это слово «старик», дабы не обнажать тот факт, что «старик» на самом деле безнадежно отсталый консерватор.
В очередной, в который уже раз — не счесть в какой по счету — Хай Фу у дверей наблюдал, как господин Чжао, доведенный господином Цзи до белого каления, топал ногами, взмахивал рукавами и полностью терял всякое достоинство.
Наступила ночь. Цзи Нин сидел в кабинете, составляя план приема послов десяти государств, и уже собирался схалтурить, просто скопировав стратегию из прошлой жизни, как в дверь постучали.
Вошел А Цзуй, которого он отправил расследовать дело Хоу Хэ.
— Почему так быстро вернулся? — спросил он.
А Цзуй держал в руках пиалу с горячей кашей и с порога уставился на Цзи Нина немигающим взглядом. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки:
— Я... вернулся проведать хозяина.
Цзи Нин нахмурился, заметив в его глазах едва мерцающий блеск слез, и тут же поднялся:
— Неужели натолкнулся на трудности во время расследования?
Задав вопрос, он тут же отбросил эту мысль.
А Цзуй, будучи тайным стражем, которого он вырастил лично, а ныне — заместителем главы Управления Линсы, ни за что не стал бы пасовать перед трудностями.
А Цзуй покачал головой и поставил кашу на письменный стол; пока он опускал и поднимал голову, его выражение лица вновь стало привычным.
— Стоит хозяину углубиться в дела, как день и ночь для него сливаются воедино, он забывает и о еде, и об отдыхе. Раб беспокоится о здоровье хозяина, поэтому и вернулся проведать.
Хотя сомнения оставались, Цзи Нин не стал расспрашивать дальше. Он сел за стол, выпил пиалу горячей каши и снова уткнулся в бумаги.
Язычки свечей потрескивали. Рядом с ним пара затуманенных слезами глаз молча и глубоко всматривалась в его лицо.
На рассвете следующего дня
А Цзуй пробыл в поместье всю ночь, а на следующий день наотрез отказался отступать и заявил, что будет сопровождать Цзи Нина на утренний доклад.
Цзи Нин промолчал и позволил ему делать по-своему.
Слуга и господин вышли из дома, и едва их карета выехала за боковые ворота, как слух Цзи Нина резанул шум с улицы. Он приподнял полог занавески и выглянул наружу: у ворот Поместья Цзи толпились самые разные даосы, поднимая изрядный галдеж.
Самым шумным среди них оказался тот самый... нищий?
Если назвать его нищим, так он облачен в даосское одеяние и носит пучок в виде шапки Хуньюань. Но если сказать, что он не нищий, так волосы растрепаны, словно седая солома, халат пестрит всеми цветами радуги, а манеры безумны, легкомысленны и лишены всякой пристойности.
— Я ведь не ради денег. Правда.
Цзи Нин уставился на его спину, пока тот препирался с кем-то из прохожих, и услышал именно эти слова:
— Я здесь исключительно ради самореализации!
— Эх, вы ничего не понимаете, у нас с Правым канцлером связь, скрепленная кровью в смертный час!
У самого уха послызнулся короткий смешок.
— Опять этот даос.
Цзи Нин чутко уловил это слово «опять», скосил глаза и бросил взгляд на слугу:
— Ты знаком с ним?
А Цзуй ответил беззаботно:
— Видел пару дней назад. Чокнутый какой-то, на порядочного не похож. Ответил он естественно, и по одному лишь выражению лица нельзя было заметить подвоха.
Цзи Нин снова перевел взгляд на даоса и призадумался: в прошлой жизни он, кажется, вовсе не встречал такого человека. Заметив на его босых ногах следы обморожения, он опустил занавеску:
— Выбери время и взгляни на него. Если он и впрямь бедствует, помоги ему найти какое-нибудь приличное ремесло.
А Цзуй кивнул:
— Слушаюсь.
Дел на утреннем докладе выдалось немного, и после раннего роспуска Цзи Нин должен был остаться во дворце вместе с Чжао Лушэном для обсуждения вопросов приема послов.
Они неспешно шли по направлению к саду для совещаний, когда по дороге встретили Хоу Яньу.
Хотя Хоу Яньу уже перешагнул пятидесятилетний рубеж и состарился, спина его оставалась прямой, ноги — крепкими, а облаченный в доспехи шаг дышал грозной силой тигра. Завидев идущего навстречу Цзи Нина, он даже не удостоил его взглядом.
И все же, когда они поравнялись, Цзи Нин отчетливо расслышал его бормотание:
— Сопляк возомнил себя отцом для всех вокруг, бесстыдник. Тьфу!
Так он ругал Цзи Нина за смещение Хоу Хэ с должности.
Пара ругательств ни капли не задевала Цзи Нина, и он остался к ним равнодушен. Зато шедший рядом Чжао Лушэн сделал вид, будто ничего не понимает:
— И кого это Хоу Яньу распекает напропалую? Почему старому лицу непонятно, о ком речь, господин Цзи?
Цзи Нин легко улыбнулся:
— Да «отца» своего и распекает.
— ... — лицо Чжао Лушэна окаменело. Сообразив, в чем дело, он ткнул пальцем прямо в нос собеседнику: — До чего же груб и невоспитан!
Стоило им только приступить к совместной работе, как они успели насолить друг другу до предела, предрекая, что сегодняшний день пройдет немирно. И точно: на каждые десять пунктов их плана приходилось девять противоречащих друг другу мнений, и лишь в одном их позиции совпали полностью.
— На этот раз прибудут и северные дикие племена, — из-за недавней перебранки до покраснения шеи и ушей, да вдобавок к вчерашнему повреждению жизненных каналов Цзи Нин сейчас чувствовал легкое головокружение и нехватку воздуха.
Чжао Лушэн сделал пару глотков чая, с трудом выровняв дыхание:
— Гость есть гость, мы не имеем права уронить достоинство.
— Ха, — усмехнулся Цзи Нин.
Племена Бэйди годами то и дело тревожили границы Государства Ци, а еще при Прежнем императоре развязывали войны, зарись на циские земли. К тому же, вспоминая битву Северного похода в прошлой жизни, Цзи Нин и по сей день пылал к ним ненавистью.
— И то верно. Так что же, по мнению господина Чжао, нам предпринять для их приема?
Чжао Лушэн приподнял бровь, держась с непринужденной и вместе с тем самодовольной уверенностью:
— Северяне издавна привыкли жить в бесплодных пустошах и, боюсь, непривычны к столичным горам и рекам. Зачем тогда и вовсе велеть им входить в столицу? Пусть располагаются лагерем на постоялом дворе за городской заставой, как вам такой план?
Цзи Нин чуть улыбнулся:
— Весьма разумно.
Эти обсуждения затянулись на целый день.
С наступлением сумерек Цзи Нин наконец вышел из дворцовых ворот.
А Цзуй подал ему плащ и согревающий очаг, внимательно оглядывая его с головы до ног:
— Почему мне кажется, что у хозяина лицо какое-то бледное?
Цзи Нин не стал скрывать:
— И впрямь немного утомился.
Целый день засидевшись на месте, он вчера повредил внутренние каналы, а сегодня спорил и препирался с самого утра, отчего силы действительно начали его покидать.
А Цзуй помог ему забраться в карету, выудил из потайного кармана маленький фарфоровый флакон, вытряхнул две пилюли и подал их вместе с водой.
Цзи Нин даже не стал расспрашивать: запрокинул голову и запил лекарство водой.
— Хозяин, — в голосе А Цзуя сквозила тяжелая тревога. — Почему бы вам не отдохнуть?
Цзи Нин удивился:
— Отдохнуть?
— Если устали, давайте просто передохнем.
Цзи Нин смолчал. Он молча уставился на А Цзуя, смутно ощущая, что в его словах скрывается какой-то иной смысл. Он ответил:
— Закончим с нынешними хлопотами, тогда и поговорим.
А Цзуй ничего не ответил, но пальцы, сжимавшие фарфоровую склянку, непрерывно дрожали.
Вернувшись в поместье, Цзи Нин уже не имел сил ни на какие дела и задолго до полуночи разделся и лег в постель.
Глубокой ночью темная тень скользнула во двор, и вскоре А Цзуй, дежуривший у дверей, бесшумно удалился вместе с ней.
В задних покоях поместья тень замерла перед дверью гостевой комнаты.
— Управляющий, человек внутри.
А Цзуй отослал остальных прочь, толкнул дверь и вошел внутрь.
Стоило ему перешагнуть порог, как он увидел сидящего на кровати маленького даоса с волосами, заплетенными в два пучка. Лицо мальчика было покрыто пылью, в руках он прижимал поблекший узелок и дремал, прислонившись к деревянному столбу кровати.
http://bllate.org/book/34448/4247737
Готово:
