Во рту возник горький привкус, он больше ничего не говорил и глубоко опустил голову. Император помолчал какое-то время, кончиком пальца легко коснулся его подбородка и медленно приподнял ему лицо. Свет угольного жаровни заставил фениксовы глаза Императора засидеться подобно зажженным звездам, так обжигающе, что у того на мгновение помутилось в голове. Потеряв дар речи от охватившего его смятения, Император безмятежно усмехнулся:
— Глуп не глуп, а доля искренности в тебе всё же есть.
Он встал, край его халата задел жаровню, подняв вверх несколько искр, и произнес низким голосом:
— Твои помыслы в чем-то схожи с моими, вот только жаль, что оба мы застряли на полпути.
Тот торопливо опустился на колени и тихо произнес:
— Ваше Величество, этот подданный бессилен...
В горле застрял ком, безопасность наложницы Шу и ее ребенка терзала сердце, словно иглы, а недавний разговор еще сильнее запутал и без того встревоженные мысли, однако из-за своего положения он не смел выказать и половины чувств.
Император бросил на него взгляд, уголки его губ чуть приподнялись:
— Вставай. Я устал, так что на этот раз прощаю тебя.
Направляясь к дверям дворца, Император внезапно остановился и тихо сказал:
— О ее делах тебе не стоит тревожиться, у меня на этот счет свои соображения. А вот что до тебя — я еще не жаловал тебя вином, а лицо твое уже покраснело, точно переспелый персик. В следующий раз мне захочется посмотреть, как будет выглядеть испивший вина любимый супруг.
Мгновение ока — и после Нового года минуло десять дней. Тринадцатый день первого месяца выдался ветреным, а метель всё сгущалась. Хотя домашний арест Сунь Юйвэя был снят, во Дворце Минюэ по-прежнему царила прежняя холодная пустота, и у дверей не крутилось ни единого праздного евнуха или служанки. Впрочем, он даже радовался этой безмятежности, когда никто не обращает на тебя внимания: пусть тюрьма и тесна, но в ней оставалось еще немного простора для маневра. Проводя дни в окружении легкого аромата книг и туши, он перелистывал фолианты и вникал в чтение, а порой, когда мысли уносились далеко, вспоминал тех, кто находился в этом же бескрайнем гареме, но не имел возможности увидеться. С легким трепетом в груди он с неудовольствием замечал, что в том размытом образе неизменно всплывало лицо юноши необычайной красоты — с чертами, словно с картины, и властным взглядом фениксовых глаз, в которых сквозили усталость и одинокая холодность. Это зрелище раз за разом заставляло его пальцы вздрагивать, останавливать чтение и терять душевное равновесие.
В тот день после полудня с неба снова посыпался мелкий снег, холодный ветер вперемешку со снежинками закружился за окном, а отблески пламени из угольного жаровни окрасили письменный стол в тускло-желтые тона. Его пальцы как раз скользнули к переплету книги, как вдруг раздался торопливый топот шагов. Дверь дворца со скрипом отворилась, и вошел А Цин. Тихонько выдохнув, он доложил:
— Господин, из дворца дошли вести: наложница Шу сегодня рано утром во Дворце Чанлэ разрешилась от бремени раньше срока, родила маленькую принцессу. Сейчас лекари всё еще дежурят там, и состояние матери и ребенка, боюсь, не слишком хорошее...
Услышав это, он резко замер, и книга выскользнула из его пальцев, издав на столе тихий стук. Внезапно подняв голову, он в упор посмотрел на А Цина, а его голос прозвучал низко и торопливо:
— Роды раньше срока? Как такое могло случиться?
Он замолчал, нахмурив брови, и продолжил расспросы:
— Нездоровилось ей или по какой-то другой причине?
Ошеломленный его взглядом, А Цин замялся:
— Этот раб не знает подробностей, слышал лишь, что лекари хлопочут там всю ночь, а остальное... остальное пока неясно.
Его взгляд помрачнел, но через мгновение он снова перевел его на А Цина и приказал строгим голосом:
— Ступай к Дворцу Чанлэ, выведай всё как следует, но без шума. Если обнаружится что-то странное — немедленно доложи мне.
А Цин откликнулся и удалился, его шаги затихли в отдалении, и во дворец вернулась тишина. Стоя у окна и глядя на кружащийся на улице снег, он погрузился в раздумья, как вдруг снаружи снова послышались шаги. Какой-то евнух торопливо вошел внутрь и провозгласил:
— Господин, воля Вашего Величества: поскольку наложница Шу родила раньше срока и они с дочерью слабы, Император с сегодняшнего дня лично возглавляет гарем в соблюдении поста и вознесении молитв о благополучии наложницы Шу и маленькой принцессы. В течение трех дней во всем дворце надлежит носить белые одежды и хранить душевный покой.
Он слегка замер, а затем тихо произнес:
— Я понял.
Когда евнух удалился, его брови нахмурились еще сильнее, а на сердце заскребли смутные сомнения: здоровье у нее всегда было слабым, и зачать ребенка удалось лишь благодаря тому, что ее пичкали драгоценными дворцовыми лекарствами, но неужели за всем этим происшествием... и впрямь нет никакого подвоха?
Спустя долгое время А Цин вернулся и доложил полушепотом:
— Господин, Дворец Чанлэ охраняют очень строго, этот раб смог лишь издалека заметить входящих и выходящих лекарей, а больше ничего узнать не удалось.
Он легко качнул головой и махнул рукой, отпуская А Цина. В этот момент ему показалось, будто темные тучи нависли над головой и стало нечем дышать.
Ночь сгущалась, снег падал беззвучно, огоньки во Дворце Минюэ покачивались на ветру. Переодевшись в белые одежды, он встал у дверей дворца и уставился на куст красной сливы во дворе — несколько увядших лепестков на ветках дрожали, распускаясь посреди снега. Слегка сжав ладони, он наконец принял решение и произнес про себя:
— Во дворце стража строга, остается только рискнуть.
Он рассудил так: если по пути кто-нибудь преградит ему дорогу и станет допытываться, он будет упорно стоять на своем — мол, его вызвал сам Император, и чего бы это ни стоило, эту преграду придется преодолеть.
Ступив во двор под порывы бушующей метели и шуршание развевающихся полы халата, он протянул руку и сорвал ветку красной сливы, лепестки которой были усыпаны мелким снегом и приятно холодили пальцы. Крепко сжав ветку сливы, он повернулся и растворился в ночной темноте, направляясь ко Дворцу Янсинь. Дворцовые дорожки были глухими и темными, чернильно-черными со всех сторон, и лишь тусклые огоньки в руках далеких ночных дозоров мерцали подобно блуждающим огонькам. Ветер завывал низким голосом, а снежинки больно били по лицу. Укрываясь за пеленой снегопада, он легкими шагами избегал посторонних глаз, а подол его халата мел снег, оставляя позади цепочку неглубоких следов, которые тут же заметала метель. Дворец Янсинь тонул в темноте, и лишь два фонаря перед входом бросали слабый свет. Приблизившись бесшумно, он слегка перевел дыхание, но сердце его билось ровно, словно барабан.
Стражник у ворот заметил его фигуру и рявкнул хриплым голосом:
— Кто здесь посреди ночи?
Шагнув вперед, он ответил голосом тихим, но уверенным:
— Сунь Юйвэй из Дворца Минюэ, у меня важное дело к Вашему Величеству.
Протянув вперед сорванную ветку красной сливы, он добавил:
— Прошу вас, уважьте, передайте эту вещь Императору.
Приняв сливу, стражник с хмурым видом оглядел его с ног до головы и нерешительно произнес:
— Господин, уже так поздно, Император, боюсь, давно почивает, а вы изволите требовать аудиенции в такой час...
Стоя неподвижно и позволяя снежинкам усыпать его плечи, он хранил в глазах лишь отблеск непоколебимой решимости и произнес тихо:
— Дело не терпит отлагательств, и я смею надеяться на ваше содействие. Если Вашего Величества разгневается, этот подданный ни за что не вовлечет вас в беду.
Сжав ветку сливы в ладони и поразмыслив пару мгновений, стражник увидел его спокойное и твердое выражение лица и вздохнул:
— Ладно уж. Раз уж господин столь непреклонен, этот старик войдет и попытается доложить.
С этими словами он повернулся и скрылся внутри.
Вскоре дверь дворца тихо приоткрылась, и оттуда вышел Фан Мо. Холодным взглядом окинув Сунь Юйвэя, он помолчал немного, а затем лишь чуть кивнул, давая знак следовать за ним. Слегка помедлив, Сунь Юйвэй зашагал следом, и вместе с Фан Мо они вошли во Дворец Янсинь.
Внутри дворца горели тусклые светильники, тепла от них почти не ощущалось. Император сидел за столом в белоснежном парчовом халате, по краям которого витиевато серебрился вышитый узор, а талия была стянута нефритовым поясом; в его холодном облике сквозило какое-то одинокое великолепие. В руке он держал ту самую ветку красной сливы, пальцами легко поглаживая лепестки, а брови были сдвинуты, словно в глубокой задумчивости. На столе были развернуты доклады. Подняв взгляд, Император бросил его на Сунь Юйвэя и произнес низким голосом:
— Любимый супруг пожаловал в столь поздний час — неужели стряслось что-то важное?
Белые одежды делали его лицо еще бенее бледным, но от этого он казался лишь ослепительнее и краше. Опустив голову, Сунь Юйвэй чуть сильнее сжал пальцы в рукавах и произнес тихо:
— Отвечаю Вашему Величеству: этот подданный пришел из-за Дворца Чанлэ.
Подняв голову, он встретился взглядом с теми самыми фениксовыми глазами — всё такими же спокойными на вид, но в глубине которых угадывалось едва заметное трепетание.
Уголки губ Императора чуть изогнулись, он махнул рукой, приказывая всем слугам удалиться, и лишь после этого посмотрел на него с полуулыбкой:
— Из-за Дворца Чанлэ? Уж не решил ли любимый супруг навестить старого друга, да так спешил, что среди ночи ломал сливы, лишь бы вымолить у меня милость?
Сердечко Сунь Юйвэя екнуло, но сейчас он уже не мог заботиться о том, что Император его не так поймет. Приподняв подол халата, он опустился на колени и, поклонившись, произнес вполголоса:
— Первая дочь Вашего Величества появилась на свет в чреве сироты, не имеющей ни власти, ни опоры, а теперь к тому же слаба и беззащитна. Вы впервые стали отцом, но вместо радости испытали тревогу, и этот подданный...
Он замолчал, сглотнув подступивший к горлу ком, и продолжил:
— Этот подданный не имеет иных замыслов, он лишь желает приложить все свои скромные силы.
Хотя голос его звучал тихо, каждое слово было веским. Подняв голову, он прямо посмотрел в фениксовы глаза, в глубине которых проступала мольба.
Император ничего не ответил; его взгляд снова опустился на ветку красной сливы, а в голосе послышалось уныние:
— Неужели любимый супруг сведущ в медицине и получил истинную передачу от мастеров древности?
Ему оставалось лишь покачать головой:
— Этот подданный не смыслит в врачевании.
— Маленькая принцесса родилась недоношенной, — тихо покачал головой Император, продолжая упорно смотреть на сливу. — Она мала и слаба телом, ее дыхание едва теплится. Если ты не разбираешься в медицине, то как же собираешься помочь изо всех сил?
С этими словами Император наконец поднял взгляд, окинув его им, и в его глазах блеснул какой-то огонек. Свет ламп заставлял серебристый узор на белых одеждах Императора переливаться холодным блеском, придавая ему особое, леденящее душу великолепие.
Опустив голову, Сунь Юйвэй чуть сжал пальцы под рукавами и, выждав мгновение, тихо промолвил:
— Отвечая Вашему Величеству: маленькая принцесса — первенец Вашего Величества, и весь гарем без исключения изо всех сил трепещет перед этим событием, дорожа им пуще всего. Наложницу Шу всегда тщательно оберегали, да и во Дворце Чанлэ хватает и чудодейственных лекарств, и искусных лекарей, но как назло стряслась такая беда. Неужели Ваше Величество и впрямь не испытывает ни капли сомнений?
Его голос лился плавно и размеренно, подобно чистом роднику. Опустив глаза и не смея поднять взгляд, он говорил то ли с вздохом, то ли с вопросом, пряча за иносказательностью тонкий намек на зондаж ситуации, оставляя при этом простор для отступления.
Император поднялся с места и неспешно подошел к нему. Ветка красной сливы в его руке коснулась губ Сунь Юйвэя — лепестки были едва прохладными, отдавая свежестью снега, — а брови покрылись инеем, в то время как голос сочился леденящим холодом:
— А у министра Суня и впрямь хватило смелости!
Сунь Юйвэй смотрел исключительно на пару фениксовых глаз и тихо ответил:
— Вашему Величеству должно быть ведомо, к чему устремлены помыслы этого подданного, и вы уже не раз упрекали меня в дерзости. Этот подданный одинок и не имеет опоры, полагаясь лишь на эту ветку красной сливы. Раз уж Ваше Величество соизволили принять меня, я, естественно, преданно и открыто разделю с Вами ваши заботы.
Его чистый и звонкий голос напоминал стук нефритовых пластин, а взгляд был прямым и несгибаемым в надежде, что Император разглядит его кристально чистые намерения.
Услышав это, Император на мгновение замер. Ветка красной сливы замерла у губ Сунь Юйвэя и лишь спустя время медленно отдалилась. Помолчав с полминуты, Император чуть приподнял уголки губ, то ли усмехаясь, то ли вздыхая, и произнес тихо:
— Преданно и открыто разделить заботы? Слова министра Суня поистине забавны...
Повернувшись, он зашагал обратно к столу, а его белые одежды волочились по полу, в то время как серебристый узор то появлялся, то исчезал под светом ламп. Небрежно положив ветку сливы на стол, Император присел на краешек столешницы и жестом велел:
— Раз так, вставай. Садись рядом со мной и поведай о своем способе разделить мои заботы.
Хотя в его тоне все еще сквозило легкое подтрунивание, усталость заметно рассеялась. Сунь Юйвэй молча поднялся на ноги, подошел к столу и сел рядом с Императором. Его рукава легко шевельнулись, и они оказались настолько близко, что почти слышали дыхание друг друга. В мерцающем свете ламп царила тонкая, безмолвная атмосфера.
Император, прислонившись к краю стола, перевел на него взгляд, а фениксовы глаза слегка сузились, словно оценивая или раздумывая о чем-то. Свет ламп заставлял те глаза сиять, как далекие звезды.
Сидя рядом с Императором, Сунь Юйвэй чувствовал, как его сердце колотится, словно боевой барабан, а кончики ушей приятно горели. Опустив голову, он избегал того взгляда, а руки под рукавами невольно сжались в кулаки. Он изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид, и лишь легкий румянец на шее предательски выдавал его смущение.
Спустя мгновение Император вдруг легко рассмеялся, и его низкий, плавный голос наполнился нотками игривости:
— Мне вот любопытно: почему это любимый супруг для визита ко мне выбрал именно красную сливу?
Слегка наклонив голову, он поднял со стола ту самую ветку и рассеянно покрутил ее между пальцами: следы снега на лепестках уже растаяли, а чуть влажная краснота делала его пальцы еще более бледными.
Услышав это, Сунь Юйвэй вспыхнул с головы до ног, точно нанес легкий слой пудры. Опустив глаза и бормоча что-то неразборчивое, он с трудом выдавил из себя:
— Этот подданный... вовсе не думал ни о чем таком, просто... просто вспомнил, что в ту ночь... Ваше Величество тоже изволили... изволили сказать, что я неравнодушен к сливам...
Его голос звучал тише комариного писка, взгляд метался из стороны в сторону, а смущение было невозможно скрыть, словно он хотел что-то сказать, но не решался.
Император тихо усмехнулся. Ветка красной сливы легко коснулась его груди и, застыв поверх белых одежд, прозвучала в тишине низким вопросом:
— Любимый супруг часом не припомнил ту ночь благодати, когда на твоем теле распускались капли красной сливы? Или... может, я тогда в шутку обмолвился, что хочу сломить твою ветку?
http://bllate.org/book/34434/4245458
Готово:
