Та дворцовая служанка, судя по всему, отменно умела улавливать настроение по лицам, опустила голову и ответила:
— Едва пробил час мао, Ваше Величество уже отправился в Зал Сюаньчжэн на утренний совет.
Она на мгновение замолчала и, смягчив тон, перевела тему:
— Если Вы, господин, не нуждаетесь в услугах служанок, мы удалимся за пределы покоев и будем ждать там, а когда Вы завершите переодевание, позовете нас.
Он, разумеется, плывя по течению, кивнул, чувствуя, как в груди отлегло.
Когда служанки отступили, двери покоев притворились, и он остался один на один со стопкой новой одежды у края ложа. Встряхнув её, он увидел, что самый нижний слой представляет собой лунно-белый парчовый халат. Шёлковая поверхность была мягкой и гладкой, как вода, а по ткани серебряными нитями были вышиты несколько ветвей разреженной зимовника-ламы. Лепестки цветов казались изящными, но не вычурными, смутно источая утончённый аромат. Халат был сшит по фигуре, на тонкой хлопковой подкладке — лёгкий, тёплый и лишённый громоздкости, словно его сшили на заказ специально для его точёной фигуры. Стоило надеть его, как он подчёркивал некоторую осанку, не теряя при этом мягкости.
Поверх него полагалось надевать нижнее одеяние из тончайшей полупрозрачной кисеи. Лёгкая и мягкая ткань отливала бледно-зеленоватым оттенком, покрытая плотным узором, напоминающим плывущие облака, который то проявлялся, то исчезал, придавая образу изысканности, но не бросаясь в глаза. На талии красовался пояс из тёмно-зелёной узорчатой парчи, украшенный несколькими гладкими бусинами турмалина. Подвески слегка оттягивали пояс вниз, покачиваясь при ходьбе и добавляя облику скрытого шарма. Самым верхним слоем служил плотный халат из тёмно-зелёной парчи, по подолу которого чёрной нитью были выписаны несколько завитков облаков. В этой простоте сквозила благородная сдержанность: защищая от ветра и холода, халат придавал фигуре еще большую солидность и важность.
Испытывая целую гамму чувств, он попытался облачиться в парчовый халат: тонкий хлопок изнутри грел по-весеннему, кисейное нижнее белье мягко прилегало к коже, а когда на плечи лег верхний халат, плечи слегка отяжелели, и холодный ветер перестал быть страшен. Завязав кушак, он опустил взгляд: узор из цветков ламы как раз приходился на область груди, словно намеренно или случайно прикрывая следы позора.
В тот же миг его щеки вспыхнули, точно от пожара, в затуманенном сознании вновь возник тот юноша с холодными, как звезды, глазами и чуть изогнутыми тонкими губами, отчего он невольно стиснул зубы. Ци и кровь забурлили в жилах, но в конце концов осталась лишь горькая усмешка.
Едва он полностью оделся, та служанка бесшумно вернулась. Легкими, осторожными движениями она расправила его воротник и бережно поправила турмалиновые бусины на кушаке — её движения были искушенными и исполненными почтительности. Завершив дело, она тихо произнесла:
— Господин, прошу заследовать за мной.
Сунь Юйвэй последовал за ней из спальных покоев. Утренний вестник снаружи был прохладным, а доверенный евнух Императора Фан Мо уже тихо ждал неподалеку. Его фигура была прямой, как сосна, а манеры — невозмутимыми и глубокими, как бездна.
Хотя он и испытывал жгучий стыд — особенно оттого, что Фан Мо был посвящен в подробности прошлой ночи, отчего ему хотелось сквозь землю провалиться, — безупречная забота евнуха и его невысказанное благожелательное отношение все же позволили ему через силу взять себя в руки. Он сам подошел, отдал приветственный поклон и тихо произнес:
— Благодарю Вас, наставник.
Фан Мо ответил на поклон, и его голос, тихий и низкий, был слышен лишь им двоим:
— Раз уж Вы, господин, провели эту ночь с Вашим Величеством, Ваше положение отныне изменилось. Было бы разумно проявлять больше осмотрительности.
Сердечно дрогнув, он поднял взгляд. Лицо Фан Мо оставалось невозмутимым, а в глазах таился непостижимый смысл, не позволяющий ничего угадать. Не успел он погрузиться в раздумья, как Фан Мо уже заговорил:
— У Вашего Величества воля такова: с сегодняшнего дня перевести Вас, господин, во Дворец Минюэ. Если Вы уже собрались, мягкие паланкины наготове, прошу следовать за мной.
— Дворец Минюэ? — сорвалось у него с языка, и в голове зашумело. — Разве не в Наньфэнюань?
Заметив, что Фан Мо сжал губы и молчит, он и сам понял, что задал глупый вопрос. Неужели приказ Императора о переезде — это снова лишь один из тех способов, что именуются милостью, а на деле являются лишь унижением? Он с сомнением спросил:
— Тогда… те евнухи, что прежде прислуживали этому ничтожному…
— Господин может не беспокоиться, те двое тоже отправятся следом, — ответил Фан Мо. — Желаете ли добавить еще людей для прислуги?
— Нет, не нужно… — Он с облегчением выдохнул, подавляя суетные мысли в груди. — Ведите, наставник.
Мягкий паланкин плавно тронулся в путь, и он не удержался от искушения украдкой приподнять уголок шторки. Холодный ветер ударил в лицо, неся в себе остатки зимней стужи. Оглядеться по сторонам, впрочем, было не на что.
Спустя некоторое время паланкин остановился, и Фан Мо, подойдя к входу, тихо произнес:
— Господин, мы прибыли.
Молча глубоко вздохнув, он вышел из паланкина и опустил ноги на землю. Подняв взгляд, он увидел перед собой тот самый Дворец Минюэ.
Стоило ему окинуть взглядом окружающее, как он замер в оцепенении.
Этот дворец примостился в тихом уголке дворцового города, окруженный изреженным сливовым садом. На ветвях только-только распускались цветы ламы, чьи желтые точки ярко выделялись на фоне серовато-зеленых кирпичных стен. Сами покои были невысокими, с приподнятыми вверх краями крыш, покрытых темно-зеленой поливной черепицей. В лучах утреннего солнца черепица отливала мягким сиянием, словно лунный свет еще не рассеялся. Спокойная гладь прозрачного пруда перед дворцом лежала без единой ряби, отражая резные украшения крыши в форме полумесяца — в этом пейзаже холодная отрешенность сочеталась с легким налётом одиночества.
Тени слив под луной, ясное сияние в воде.
Едва эта мысль промелькнула у него в голове, как, переступив порог дворца, он и впрямь уловил тончайший аромат: казалось, запахи цветов ламы и сандалового дерева переплелись в морозном воздухе, создавая теплую и утонченную атмосферу.
Пройдя по вымощенной зеленым кирпичом дорожке через порог в главный зал, он увидел в центре комнаты письменный стол из красного дерева. Кисти, тушь, бумага и тушечница были расставлены на нем с идеальным порядком, а рядом с тушечницей лежал наполовину раскрытый томик книг, являя взору несколько строк изящного убористого почерка. Он подошел ближе, и его взгляд упал на висевшую на стене картину с тусклым пейзажем, где горные хребты тонули в туманной дымке. Начертанная на ней надпись Спокойная луна рождает сияние отличалась разреженной манерой письма, полной скрытой, непоколебимой мощи.
Он невольно изумился: неужели в глубинах внутреннего двора могло сыскаться столь тихое и изящное место, похожее на отгороженную от мира чистую землю?
Фан Мо спокойно произнес у него за спиной:
— Скоро сюда подойдут люди, которые будут прислуживать Вам, господин, а я пока удалюсь.
— Наставник Фан, прошу погодите… — Он резко обернулся. Фан Мо остановился, глядя на него с легким хмурым выражением на бровей. Поколебавшись немного, он все же тихо спросил: — Этот ничтожный глуп и не способен постичь скрытый смысл Ваших слов. Нельзя ли попросить Вас дать мне еще одно наставление?
Фан Мо пристально посмотрел на него, и глаза евнуха были темны, как вода:
— Слыхал ли господин изречение: нет дурных или прекрасных женщин, попадая во дворец, они вызывают лишь зависть?
Он замер, невольно горько усмехнувшись:
— Но ведь я не женщина.
— Вы, господин, начитаны и наверняка знаете, что у этого изречения есть и продолжение, — произнес Фан Мо. — Во все времена людские сердца оставались неизменными, так какая же разница между мужчинами и женщинами?
Он долго молча смотрел вслед удаляющемуся Фан Мо.
Нет дурных или прекрасных женщин — попадая во дворец, вызывают зависть; нет мудрых или глупых мужей — попадая ко двору, вызывают ревность.
Неужели эти несмываемые следы позора на его теле тоже могут стать той самой милостью, что возбуждает зависть во внутренних покоях? Это казалось настолько абсурдным, что почти вызывало смех, но усмешка не успела коснуться его глаз, как превратилась в тяжелую тоску, придавившую сердце мертвым грузом.
Пока он пребывал в забытьи, из-за пределов зала донеслись торопливые шаги. Он торопливо вышел навстречу, и в самом деле — то были Сяо Аньцзы и евнух Фань. Увидев его, Сяо Аньцзы, всхлипывая и выкрикивая господин, бросился к нему, крепко вцепившись в его рукава, а в покрасневших глазах заблестели слезы.
Хромающий евнух Фань следовал сразу за ним. Подойдя ближе, он окинул его с ног до головы долгим взглядом, шумно выдохнул и дрожащим голосом произнес:
— Господин, Вы не возвращались всю ночь, мы со Сяо Аньцзы глаз не сомкнули до рассвета, боясь, как бы… — Он не договорил, но в его потускневших старых глазах уже проступила влага.
В горле у Сунь Юйвэя застрял ком. Ему показалось, что после пережитого эти двое стали ему ближе самых родных людей, а вчерашнее унижение и вовсе не стоило упоминания. Напустив на лицо ободряющую улыбку, он сказал:
— Я в порядке, не нужно было из-за меня тревожиться.
Сяо Аньцзы был еще мал: утерев слезы и переведя взгляд на изысканное убранство Зала Минюэ, столь не похожее на обветшалый Наньфэнюань, он тут же сквозь слезы улыбнулся, и в его голосе прорезалась радость:
— Господин, неужели мы теперь будем жить здесь?
— Да, это милость Его Величества, — ответил он правдиво, хотя в голосе помимо воли проскользнула горечь. Подняв взгляд на сливовый сад за стенами зала, где цветы испускали скрытый аромат, сплетающийся с ароматом сандала внутри комнат — теплый и безмятежный, — он повернулся к евнуху Фаню и тихо сказал:
— Наставник Фань, отдохните со Сяо Аньцзы пока, а я пойду пройдусь снаружи.
Евнух Фань торопливо заговорил:
— Господин, Вы ведь вчера натерпелись страху, а на улице такой прохладный ветер…
— Ничего страшного, — он легко взмахнул рукой и уже собирался сделать шаг, но евнух Фань хриплым голосом окликнул его снова:
— Господин, не ходите надолго. Послушайте совета старого слуги: разве бывает во дворце жизнь без лишений? Раз уж Вы перенесли тяготы и проглотили обиду, и вам наконец сменили место, Палата дворцовых прислужниц больше не посмеет урезать Ваше ежемесячное жалование… Смотрите на всё проще, берегите себя, умоляю…
Он молча ответил короткое хорошо и медленно вышел из зала. Остановившись у края сливовой рощи, он задрал голову, силой удерживая подступающие слезы.
В народе говорят, что у мужчины слезы на глаза не наворачиваются легко, но раз уж он принял милость почивать с Императором и вошел в число наложниц, можно ли его вообще назвать мужчиной?
Глава 7
7
Не успели его мысли улечься, как из-за пределов зала донесся громкий, звонкий окрик дворцового евнуха:
— Благородная супруга Гуйфэй прибыла!
Сердце его дрогнуло, и он поспешно вышел навстречу вместе с евнухом Фанем и Сяо Аньцзы. На мощеной синим кирпичом дорожке Зала Минюэ показалась Благородная супруга Гуйфэй в сопровождении целой процессии слуг. На ней был плащ из золотисто-красной парчи с затейливым и дерзким узором из фениксов, в волосах покачивались золотые шпильки, усыпанные жемчугом и драгоценными камнями, а в самой ее походке чувствовалась необузданная, властная спесь.
Встрень он ее в каком-нибудь другом месте, он наверняка был бы поражен красотой этой женщины, способной соперничать с пейзажами самой природы. Ее круглое лицо сияло нефритом, кожа была белой и нежной, как топленое сало, словно утреннее росы на лепестках пиона, влажные и переливчатые. Глаза — большие и лучистые — излучали живой блеск, а в каждом движении читалось природное великолепие и благородство; она и впрямь походила на пышный цветок пиона, яркий, но не вульгарный.
Вот только холод и высокомерие, таившиеся в этих прекрасных глазах, превращали ее несравненную красоту в острый кинжал, нацеленный прямо на него. Ее сладкий голосок звучал с воинственным задором:
— А я-то думала, что за красота у этого Пань Аня и Сунь Юя, а оказалось — ничего особенного!
Мысленно горько усмехнувшись, он внешне сохранил невозвозмутимость и, склонив голову, отдал приветственный поклон:
— Этот ничтожный приветствует Благородную супругу Гуйфэй.
Ступая легкими шагами, Благородная супруга приблизилась к нему. На ее ярко-красных губах играла усмешка, а звонкий голос произнес:
— Младшему наложнику Сун не стоит церемониться. Слыхала я, что этой ночью ты ублажал Императора, и Ваше Величество оставил тебя в Зале Янсинь на всю ночь. Милость поистине немалая! Только вот дворцовые правила требуют соблюдения всех формальностей.
Она взмахнула рукой, и распорядительница поспешно выступила вперед. Развернув реестр, она почтительно доложила:
— Ваша Светлость, прошлой ночью Ваше Величество не издавал указа о даровании потомства.
Золотисто-красный цвет резал глаза, благоухание цветов било в нос, а голос Благородной супруги лился сладко, как мед:
— Эй, подайте Младшему наложнику Сун отвар!
Распорядительница отступила, а другая служанка поднесла покрытый золотым лаком поднос. На нем стояла селадоновая чашка с крышкой, украшенная узором из переплетающихся ветвей пиона. Крышка прилегала плотно, но не могла заглушить горький аромат лекарственного отвара.
— Раз уж этой ночью ты удостоился императорской милости, но Ваше Величество не оставил распоряжения о наследнике, по дворцовым правилам полагается испить отвар, предотвращающий зачатие.
Кончики пальцев Благородной супруги скользнули по крышке чашки.
— Это зелье — особой варки из Императорской академии медицины. Ваше Величество неутомимо в государственных делах, а я, занимая ныне высший ранг среди обитательниц внутренних покоев, несу ответственность за помощь в управлении шестью дворцами. Ты же теперь тоже человек из внутренних покоев, и тебе должно разделять заботы Вашего Величества.
Он уставился на крышку чашки, чувствуя, как во рту появляется горечь. Скрытно стиснув зубы, он заговорил тихо, но отчетливо:
— Ваша Светлость, извольте взглянуть правде в глаза: этот ничтожный — мужчина, и пить подобное лекарство… думается мне, излишне.
Холод в глазах Благородной супруги мгновенно сгустился:
— О? Младший наложник Сун намерен нарушить дворцовые установления?
Она взмахнула рукой, и двое рослых евнухов тут же бросились вперед, с обеих сторон придавив его за плечи. Другая служанка шагнула ближе и осторожно приподняла крышку чашки, поднося отвар ко рту — в этот самый момент Сяо Аньцзы с криком бросился вперед, налетев на служанку. Та испуганно вскрикнула, и чашка в ее руках со звоном рухнула обратно на поднос, а лекарство тут же расплелось.
http://bllate.org/book/34434/4245454
Готово:
