Глава 3. Покончив с делом, начнем всё сначала
Цзи Сяоцай сквозь полудрему видел кошмар.
Это были давние события, о которых он уже давно не вспоминал. Во сне трава на Горе Фэнмин зеленела так же ярко, как в его памяти, а может, даже сочнее, отчего пролившаяся повсюду кровь казалась особенно алой.
Дождь давно прекратился, сверху лился яркий солнечный свет. Залитые им капли крови на ветках и в траве переливались всеми цветами радуги — поистине прекрасное зрелище. До ужаса прекрасное!
Цзи Сяоцай помнил тот оскал жутких белых зубов совсем близко от своего лица. Его единственный старший брат лежал на земле, весь в ранах, и уже не подавал признаков жизни. Казалось, во всем мире остался только он один.
Не казалось — действительно остался только он.
Цзи Сяоцай думал: придется сражаться изо всех сил, иначе…
Цзи Сяоцай и сражался, но толку не было: его быстро победили и даже встоптали в грязь. Он чувствовал, как горячее дыхание этого гада влажно бьет ему в лицо, а затем услышал вопрос: — Призрак?
Поле зрения Цзи Сяоцай внезапно затуманилось, а затем снова быстро прояснилось, и он увидел лицо Гу Тайлая всего в нескольких дюймах над собой.
Честно говоря, с такого близкого расстояния Гу Тайлай действительно выглядел выдающеся. Изящные брови, ясные глаза, величественная осанка, от него так и веяло мужественностью. По сравнению с собственной чересчур утонченной внешностью, это вызывало лишь зависть. Правда, сюда никак не относилась свирепая жажда убийства, исходившая от Гу Тайлая, особенно учитывая, что эта жажда явно была направлена на самого Цзи Сяоцая.
— Призрак? — снова спросил Гу Тайлай.
Цзи Сяоцай бессознательно покачал головой.
— Демон?
Цзи Сяоцай кивнул.
— Умри!
Цзи Сяоцай резко вскочил, но короткий меч Гу Тайлая оказался быстрее: горизонтально занеся клинок к самой его шее, тот источал убийственный напор.
Цзи Сяоцай рухнул обратно, весь покрытый холодным потом.
— До-до-до-до… даос, я Цзи Сяоцай.
Гу Тайлай слегка приподнял соболиные брови: — Цзи Сяоцай? Не знаю.
Лезвие приблизилось еще на дюйм.
Цзи Сяоцай едва не заплакал: — Даос, я же только вчера… вчера спас вас! Даже если вы сердитесь, не стоит отпираться!
— Сержусь?
— Дао… даос, хоть прошлой ночью я и ударил вас кулаком, но ведь и жизнь вам спас!
— Ударил меня? — Гу Тайлай протянул руку и потрогал разбитый угол рта; при легком движении и впрямь закололо.
Он чуть приподнял запястье, неторопливо выведя клинком дугу, и несколько прядей волос Цзи Сяоцая тут же упали на праздничное ярко-красное стеганое одеяло. — Умри!
Цзи Сяоцай ощутил, что за всю свою жизнь никогда еще не был столь проворным: стоило Гу Тайлаю лишь шевельнуться, как он в одеянии новой невесты со смешком скатился с кровати, одной рукой подхватил медный таз для умывания, другой выхватил свой собственный меч демона и, соблюдая предельную осторожность, попятился к двери.
Гу Тайлай же вовсе не спешил. Грациозно перевернувшись с кровати, он двигался легко и решительно, а от всего его существа исходил мощный натиск. Наблюдая за Цзи Сяоцаем, он завел руку за спину, надеясь нащупать привычную метелку из конского хвоста, но схватил пустоту. Невольно замешкавшись, он спросил Цзи Сяоцая: — Маленький демон, где моя метелка?
— Метелка? — Цзи Сяоцай тоже опешил. — Возвращая… возвращая ответ даосу: вчера вечером во время схватки с демоном сердца вашу метелку закинуло на крышу.
Все верно, та метелка до сих пор валялась на крыше. Цзи Сяоцай вовсе не не хотел помогать Гу Тайлаю снять ее, просто, во-первых, чтобы притащить Гу Тайлая обратно в постель, он и так потратил все свои силы, а во-вторых… горный фазан — птица, умеющая лишь хлопать крыльями, но никак не взмывать ввысь.
Брови Гу Тайлая сошлись домиком: — Демон сердца?
Каким бы тугодумом ни был Цзи Сяоцай, даже он сейчас почувствовал неладное и осторожно спросил: — Даос, неужели вы ничего не помните из того, что было вчера?
Гу Тайлай сосредоточенно задумался, а затем неожиданно поманил Цзи Сяоцая рукой: — Я же шучу с тобой, иди сюда.
Увидев этот знакомый жест, Цзи Сяоцай тут же успокоил бешено колотящееся сердце и сделал шаг вперед. В тот же миг Гу Тайлай с помощью ци притянул его к себе и со звериным оскалом вцепился в воротник: — Маленький демон, ты еще смеешь лгать! Гляди, я изобью тебя до тех пор, пока ты не явишься в своем истинном обличье!
С этими словами сгусток боевой ци на его ладони уплотнился, собираясь обрушиться на макушку Цзи Сяоцая.
У Цзи Сяоцая брызнули слезы, он крепко зажмурился, шмыгнул носом и зарыдал: — Даос, так нельзя! Вы ведь сами подчинили меня, а раз подчинили, то не смеете убивать! Как вы можете быть настолько неразумным? Я ничего плохого не делал и не лгал. Матушка говорила, что лживые демоны не могут стать великими демонами, с какой стати вы хотите меня убить?! У-у-у… И это после того, как я изо всех сил старался стряпать вам лепешки! У-у-у-у…
Поплакав какое-то время, он так и не дождался смертельного удара от Гу Тайлая. Осторожно приоткрыв глаза, Цзи Сяоцай увидел, что Гу Тайлай в упор разглядывает его межбровье. Только тогда Цзи Сяоцай заметил, что неизвестно когда оставленная Гу Тайлаем печать подчинения демона вновь проступила в самом центре лба и теперь ярко мерцала.
Какой же он глупец: эта метка — лучшее доказательство того, что Гу Тайлай покорил его, свидетельство того, что он, Цзи Сяоцай, уже принадлежит Гу Тайлаю. Только почему эта метка не светилась с самого начала?
Казалось, Гу Тайлай был слегка удивлен. Он рывком притянул Цзи Сяоцая к самому своему лицу — их лица оказались настолько близко, что почти соприкасались, а дыхание каждого щекотало кожу другого, теплое и влажное. То ли из-за того, что его держал на весу Гу Тайлай, чья голова была выше, и его ноги не касались земли, но Цзи Сяоцай чувствовал, как у него подкашиваются колени.
Посмотрев на него с мгновение, Гу Тайлай пробормотал про себя: — И вправду моя печать.
— Правда-правда, — отчаянно закивал Цзи Сяоцай. — Даос, понюхайте, от меня совершенно не пахнет кровью. Вы помните? К северу от уезда Цзянчэн, на кладбище… Я ем овощи, я ем овощи, я еще умею стряпать и готовить, умею стирать белье! Даос же сказал, что с этого дня я буду всюду следовать за вами!
Гу Тайлай и впрямь приблизил нос к лицу и шее Цзи Сяоцая и принюхался: — Запаха крови нет.
Словно не доверяя себе, он понюхал не только шею, но и, единым движением сорвав с него наряд невесты, принялся обнюхивать тело дальше, вплоть до живота. Цзи Сяоцай испытывал одновременно напряжение, страх и бог весть какие еще чувства. От того, как Гу Тайлай его обнюхивал, у него даже поясница ослабла, и он обмяк в руках мужчины, испуская тихие хриплые звуки, а его бледное лицо залилось густой краской.
— Даос Гу! — внезапно раздался у дверей голос двоих людей.
Цзи Сяоцай вздрогнул и посмотрел на вход: там стояли казавшиеся погибшими Чжао Инло и Хуан Шэн, ошеломленно глядя на них двоих.
— Да… даос… мы, муж и жена, пришли лишь поблагодарить даоса за то, что он помог нашему союзу. Мы… ничего не видели, продолжайте, продолжайте.
Хуан Шэн, лицо которого слегка побледнело, опомнился первым и, обнимая жену, с поклонами стал пятиться назад.
— Стоять! — неожиданно сурово бросил Гу Тайлай.
— Да, да. — Оба тут же вытянулись по струнке у порога.
— Человек?
Чжао Инло кивнула.
— Демон?
Хуан Шэн кивнул.
Гу Тайлай сказал Чжао Инло: — Уходи. — А затем Хуан Шэну: — Умри!
Куры взлетели, хорьки запрыгали.
Среди всеобщего хаоса Цзи Сяоцай изо всех сил вцепился Гу Тайлаю в талия и завопил на супругов Хуан: — Бегите! — Тон его был невероятно патетичным и воодушевленным!
Цзи Сяоцай развел небольшой костер. Стояло самое лето, и сидеть рядом с огнем было жарко, но Цзи Сяоцай с малых лет любил все яркое, а особенно пламя. По словам его матушки, в детстве он даже пытался сигануть прямо в огонь, и если бы не старшая сестрица, которая вовремя вытащила его, Цзи Сяоцай уже несколько сотен лет как превратился бы в блюдо из жареной курицы.
Тем не менее, Цзи Сяоцай по-прежнему любил огонь: хоть он и опасен, но вид его дарит ощущение покоя, оттого, повзрослев, он и увлекся кулинарией.
Гу Тайлай, съев пару бататов, прислонился к стволу дерева неподалеку и погрузился в медитацию или лег вздремнуть — то ли заснул, то ли нет. Цзи Сяоцай смотрел на него через пламя и думал, что этот вечно хмурый даос сейчас выглядит на удивление мирным и даже… чуточку слабым.
Два дня назад они сбежали из особняка семьи Чжао в селении Фэнтяо. Поскольку Гу Тайлай, казалось, совершенно ничего не помнил, Цзи Сяоцай лишь наполовину понял суть произошедшего, да и плату за изгнание демона получить так и не удалось. Разумеется, демон не просто не был изгнан, у него еще и увели барышню, так что оба они продолжили вести нищенское существование, перебиваясь с хлеба на воду и направляясь в Линаньфу. Гу Тайлай говорил, что в таких местах много народу и людских помыслов, а демоны и духи их особенно любят. Цзи Сяоцай этого не понимал, но, поскольку никогда прежде не бывал в шумных городах, с радостью увязался следом.
Гу Тайлай больше не поднимал на него руку. Хотя он по-прежнему гонял Цзи Сяоцая по поручениям, слова «умри» больше не произносил. Вот только Цзи Сяоцаю казалось, что взгляд, которым Гу Тайлай смотрел на него, оставался чужим — словно за те восемь дней образовалась пустота, и Гу Тайлай знакомился с ним заново. Придя к такой мысли, Цзи Сяоцай вспоминал ту ночь, когда в поместье Чжао рубили демона сердца: тогда движения Гу Тайлая тоже становились странными и скованными. Из-за этого он втайне гадал: не получил ли Гу Тайлай в тот день тяжелое ранение или не попал ли под воздействие какого-то демона сердца, из-за чего и забыл все события последних дней?
В тихом лесу доносилось стрекотание различных насекомых, и это заставляло Цзи Сяоцая чувствовать себя так, будто он вернулся домой. Но его дом был устроен иначе: там росло больше деревьев, возвышались горы повыше, водилось множество зверей и птиц — одни были друзьями, другие врагами. И все же, думая об этом сейчас, он тосковал по каждому из них.
Цзи Сяоцай вдруг почувствовал, как защипало в носу: он соскучился по дому…
В этот момент перед глазами Цзи Сяоцая захлопала крыльями маленькая желтая птичка. По кривым складкам бумажного оригами и легкому взмаху крыльев Цзи Сяоцай с первого взгляда узнал передающего сообщения бумажного журавлика, которого обычно складывал младший соученик Гу Тайлая.
— Братец даос, вы ищете даоса Гу? — тихо спросил Цзи Сяоцай и покосился на Гу Тайлая, заметив, что тот, судя по всему, и вправду заснул — из ушей доносилось его ровное и глубокое дыхание. Похоже, ему и вправду не показалось: в последние два дня Гу Тайлай неизменно выглядел уставшим, а его бдительность сильно притупилась.
— Он спит, — произнес Цзи Сяоцай.
Из журавлика донесся удивленный возглас: — Ой! Тот хлопнул крыльями и уселся Цзи Сяоцаю прямо на голову.
— Маленькая Курица, за эти два дня не случилось ли чего-то особенного?
Цзи Сяоцаю показалось странным, что чей-то голос раздается у него прямо в голове, да и обращение Маленькая Курица вызывало у него крайнее недовольство. Однако он не смел сгонять птицу, поэтому ему оставалось лишь терпеть, пока она прыгает по его макушке.
— Кажется, два дня назад даос Гу получил ранение, когда ловил демона.
— Ранение? — Голос младшего даоса звучал еще более удивленно. Помолчав немного, он снова заговорил: — Этого не должно быть… Разве… кх-кх, Маленькая Курица, не вел ли себя мой старший брат в эти дни как-то странно?
Цзи Сяоцай долго кивал, пока не вспомнил, что там его всё равно не видят, и торопливо проговорил: — Угу, угу, очень странно. Даос словно позабыл обо всем на свете.
— И что же он забыл?
— Ну…
— И чт… — Журавлик внезапно издал хриплый звук, словно ему перекрыли горло, и через мгновение затих.
Цзи Сяоцай поднял голову и как раз вовремя застал Гу Тайлая: тот стоял перед ним с ледяным лицом, сжимая в руке разорванного в клочья бумажного журавлика.
— Да… даос… — Цзи Сяоцай машинально сжался в комок, но Гу Тайлай не стал нападать на него: он лишь бросил журавлика в костер, вернулся на прежнее место и сел.
Языки пламени потрескивали, доедая бумажную птицу, а сердце Цзи Сяоцая отбивало тяжелую барабанную дробь.
Он всегда считал Гу Тайлая загадкой. Тот был невероятно силен, расправлялся с демонами и нечистью без малейших усилий, но в то же время оставался удивительно слабым — он даже не умел поститься на зерне. В нем таилось множество непонятных вещей; Цзи Сяоцай не мог постичь Гу Тайлая и не знал, зачем тот вообще взял его с собой. Но Гу Тайлай действительно подчинил его — подчинил такого бесполезного во всем, кроме готовки, стряпни и домашних дел слугу, пусть даже в последние дни и осыпал его испытующими взглядами.
Сверху неожиданно прилетел какой-то предмет. Погруженный в раздумья Цзи Сяоцай получил им прямо в лоб и рефлекторно схватился за голову. Ему на колени упал дикий фрукт — ярко-красный, испускающий приятный аромат. Цзи Сяоцай опешил, а Гу Тайлай рядом уже уплетал другой фрукт.
— Тебе, — сказал он. — Конечно, хочешь — ешь, хочешь — нет.
Цзи Сяоцай пробормотал благодарность, поднял фрукт, осторожно обтер его и, поднеся к губам, изящно откусил кусочек.
Гу Тайлай усмехнулся: — А ты и вправду похож на девчонку: и трусливый, и столько дурацких правил.
Лицо Цзи Сяоцая тут же покраснело, и он возразил: — Я не девчонка, я мужчина! К тому же в будущем я обязательно стану великим демоном!
На самом деле Цзи Сяоцай и сам знал, что выглядит чересчур изнеженным. Хотя род горных фазанов изначально слаб, а его представители от природы боязливы и чувствительны, возможно, из-за ранней смерти отца, отсутствия единственного старшего брата и чрезмерного властолюбия четырех старших сестер и матушки, на фоне сородичей Цзи Сяоцай казался еще более слабым, из-за чего над ним вечно издевались. И тем не менее он страстно мечтал однажды стать могущественным демоном, способным потрясти небеса и землю. Именно поэтому, когда матушка велела ему отправиться в мир для закалки, он собрал нехитрый узел и пустился в путь, совершенно не задумываясь о том, насколько опасным окажется для крошечного духа горного фазана шагать по этому миру.
Гу Тайлай молча наблюдал за ним из-за костра, а под конец неожиданно легко улыбнулся, вытащил что-то из-за пазухи и бросил со словами: — Лови.
Предмет описал дугу и упал в раскрытую ладонь Цзи Сяоцая. Это была та самая нефритовая подвеска с надписью «после несчастья приходит удача», которую они чуть не заложили.
Цзи Сяоцай ошеломленно моргнул: — Даос, эта нефритовая подвеска наверняка какая-то ценная вещь. Вам стоит беречь ее и больше не заставлять меня закладывать ее по пустякам.
Гу Тайлай протянул вопросительное «м?»: — Разве я говорил, что ты должен ее заложить?
— Угу, тогда в селении Фэнтяо.
Взгляд Гу Тайлая слегка дрогнул: — Больше не заложим. Я оставляю ее тебе.
Цзи Сяоцай удивленно выдохнул, запоздало осознавая услышанное, и поднял на него глаза, полные немых вопросов.
Гу Тайлай небрежно отбросил огрызок в сторону: — Оставляю на память. Если я вдруг снова соберусь тебя убить, то вот здесь… — он ткнул пальцем Цзи Сяоцаю в межбровье, — если здесь не загорится метка, покажи мне эту подвеску.
Цзи Сяоцай немного поколебался, но все же спросил: — Даос Гу, тогда вы были ранены? Почему вы вдруг словно все позабыли? К тому же вы ведь явно уже побеждали того демона сердца, почему же в итоге потерпели поражение?
Гу Тайлай не ответил сразу. Потыкав палкой в костер и разворошив угли, он дождался, пока дым совсем рассеется, и только тогда произнес: — Иногда лучше не знать чего-то, чем знать. И еще: впредь, что бы ни спрашивал мой соученик, ничего ему не отвечай. Держи ухо востро, понял?
Цзи Сяоцай растерянно кивнул.
Гу Тайлай прислонился к дереву и закрыл глаза: — Ложись спать. Завтра выступаем в час тигра.
Цзи Сяоцай посмотрел на угасший серый дымок, всё еще пытаясь до конца осмыслить происходящее.
Гу Тайлай добавил: — Маленькая Курица, ты и вправду слаб. — Не дожидаясь ответа Цзи Сяоцая, он тихо добавил: — Но все же чертовски забавен. Спасибо, что защищал меня.
Цзи Сяоцай лишь спустя долгое время догнал смысл этих слов. Его шея тут же залилась краской, и лишь спустя добрых полминуты он набрался храбрости ответить: — Н-нет… на самом деле вы тоже вполне…
Но Гу Тайлай уже тихо посапывал.
На лице Цзи Сяоцай на мгновение промелькнуло какое-то странное выражение, похожее на сожаление, но оно тут же исчезло — так быстро, что он и сам этого не заметил.
***
Двигаясь на север, они воочию увидели всё великолепие Линаня.
Будучи столицей нынешней династии, Линань поражал воображение процветанием, описать которое не хватило бы ни кисти, ни бумаги.
Цзи Сяоцай неотступно следовал за Гу Тайлаем. Его глаза разбегались от цветущих персиков, зеленых ив и царившей кругом утонченной атмосферы; он мечтал просто застрять посреди улицы и глазеть на все это с утра до ночи, пока не насытится. У Гу Тайлая же не было столь праздного настроения. Стоя у моста Лунцзинь, он вытряхнул на ладонь оставшийся кошель и пересчитал монеты: три медных гроша. На них можно было купить полторы лепешки, а больше нечего и думать.
Поглядев на рынок к югу от моста, а затем с задумчивым видом воззрившись в небо, Гу Тайлай поманил Цзи Сяоцая. Тот успел сделать всего пару шагов, как Гу Тайлай вмиг ухватил его за воротник, взмыл в воздух и приземлился на ближайшем коньке крыши, после чего принялся торопливо сдирать с Цзи Сяоцая одежду. Цзи Сяоцай тут же изо всех сил вцепился обеими руками в воротник и заголосил: — Да-да-да-да-даос, не надо так! Средь бела дня, что подумают люди, какой срам!
Гу Тайлай окинул взглядом окрестности. Хоть крыша и была высокой, вокруг возвышались двух- и трехэтажные винные дома и чайные, откуда вполне можно было рассмотреть происходящее. Действительно, из нескольких окон выглядывали любопытные головы, в упор пялясь на них двоих. Стоило ему холодно глянуть в ту сторону, как зеваки тут же спрятались под подоконники, хотя из укрытий по-прежнему торчали пары блестящих черных глазенок. Сморщившись, Гу Тайлай процедил «хлопоты какие», подхватил Цзи Сяоцая, легко перепрыгнул с крыши на крышу и, скрывшись в тени под раскидистым деревом, начертил в воздухе защитную печать и применил заклинание невидимости. Только тогда он остановился и спросил Цзи Сяоцай: — Сам раздеснешься или мне помочь?
Цзи Сяоцай скривил лицо: — Даос, неужели опять?
Гу Тайлай показал ему кошель: — Осталось три монеты, решай сам.
Цзи Сяоцай попытался было поупираться, но, заметив, как потемнел лик Гу Тайлая, дрожащими руками сбросил заплечный мешок и принялся сам развязывать пояс и скидывать верхнюю одежду. Снимая каждую вещь, он аккуратно складывал ее стопкой рядышком — ну прямо как товар на продажу в лавке. Оставшись в нижнем белье, Цзи Сяоцай все же смутился и попросил: — Будьте добры, отвернитесь, даос.
С каменным лицом Гу Тайлай бросил: — Оба мужики, чего тут стыдиться! К тому же я тебя голышом уже сколько раз видел!
Цзи Сяоцай вспыхнул до корней волос, теребя пальцами воротник, но упрямо повторил: — Пожалуйста, отвернитесь.
Видя его смущенную физиономию, Гу Тайлай нахмурился, но все же повернулся спиной. Спустя мгновение позади послышался шорох падающей ткани, а затем голос Цзи Сяоцая: — Все.
Только тогда Гу Тайлай привычным движением завязал платком нижнюю половину лица и обернулся. И вправду: Цзи Сяоцай вновь безуспешно барахтался в груде одежды.
Неторопливо подобрав и аккуратно сложив оставшиеся вещи, Гу Тайлай закинул мешок за спину и с видимым удовольствием понаблюдал за тщетными попытками Цзи Сяоцая, после чего с вредной ухмылкой вытащил того из ловушки перед самыми заплаканными глазами птицы и прижал к груди.
— Разве я не говорил сначала превратиться, а потом уже раздеваться? Что, пару штук не хватило?
Ярко оперенный горный фазан смущенно задрожал перьями на груди Гу Тайлая, отчего и без того красный лик стал еще багровее. Цзи Сяоцай от стыда закрыл глаза обоими крыльями.
Гу Тайлай не удержался от тихой усмешки, проведя ладонью по шее и хребту Цзи Сяоцая. Ощутив приятные поглаживания, тот невольно издал из горла довольное курлыканье. Рука Гу Тайлая замерла, и он с улыбкой произнес: — А ты, оказывается, любитель пожить в кайф. — Оглядевшись по сторонам, он словно сам себе задал вопрос: — Куда бы отправиться на продажу сегодня? Может, опять на овощной рынок?
Продажа — разумеется, продажа себя, но продавал себя не Гу Тайлай, а Цзи Сяоцай. И, конечно, продажа эта носила вовсе не плотский характер, а вполне себе мясной.
Будучи донельзя бедными и не имея возможности воровать или грабить, Гу Тайлай в один из дней, когда они страшно голодали, долго и свирепо пялился на Цзи Сяоцая, после чего и придумал эту «небывалую доселе» идею: продавать демоническую курицу!
Когда они оказывались на мели, а голод застилал глаза так, что ветки казались лапшой, а столы — свиными рульками, Гу Тайлай заставлял Цзи Сяоцая принимать истинный облик и выставлял на рыночной площади с заоблачной ценой. В истинном обличье Цзи Сяоцай выглядел прекрасно: несмотря на высокую цену, желающие находились часто. Но как бы сильно покупатель ни прельстился птицей, на овощном рынке ее приобретали исключительно ради готовки, а стоило ей угодить на кухню, как Цзи Сяоцай действительно превращался в цыпленка на обед.
Разумеется, Гу Тайлай не позволил бы по-настоящему пустить Цзи Сяоцая на мяса — ему требовалось лишь, чтобы птицу забрали. Как только деньги оказывались в кармане, Цзи Сяоцай дожидался темной ночи, когда вокруг не оставалось ни души, и сбегал с помощью демонических чар. Именно это Гу Тайлай называл «грабить богатых во имя бедных». План был хорош всем, кроме того, что Цзи Сяоцай обладал мягким сердцем и вечно переживал: а не навлечет ли его внезапный побег неприятности на повара или слуг? Поэтому каждый раз ему приходилось со всех ног мчаться обратно в обличье горного фазана, мелко дрожа и трясясь от страха, причем обязательно на глазах у изумленной публики.
Ну а раз его замечали, то, естественно, начинали преследовать. Как известно, горный фазан высоко летать не умеет, так что картина обычно повторялась: впереди на всех парах несся Цзи Сяоцай, вытянув две лапы и отчаянно хлопая крыльями, а за ним с воплями и улюлюканьем неслась толпа дворовых слуг со сворой охотничьих псов. Нередко к погоне присоединялись праздные зеваки и дети, которым это казалось веселой забавой — они бежали наравне со всеми, поднимая столбы пыли во главе с петушиным лидером!
И вот теперь, услышав от Гу Тайлая про овощной рынок, Цзи Сяоцай издал короткое «угу»-мычание, а его тонкая шейка затряслась в яростном отказе!
Цзи Сяоцай боялся овощного рынка: там вечно пахло кровью и валялись туши убитых животных. После каждого такого похода Цзи Сяоцай приходил в себя еще очень долго.
Гу Тайлай, судя по всему, прекрасно понимал, чего именно страшится Цзи Сяоцай. Поразмыслив немного, он внезапно развеял заклинание невидимости, спрыгнул вниз и перехватил какого-то старика: — Почтенный дедушка, подскажите, с чем связано такое столпотворение у моста Чжуцюэ нынче?
Гу Тайлай был высок, плечист, с грозным взглядом, да к тому же наполовину скрывал лицо под платком. Старик испугался, решив, что перед ним разбойник с большой дороги, и чуть было не бросился наутек, но Гу Тайлай без усилий придавил его плечо так, что тот не мог и сдвинуться. Старику оставалось лишь дрожать: — Э-э… господин, сегодня же день проведения ярмарки тысячи фамилий у храма Сянго, вот все торговцы и те, у кого есть диковинные вещицы, туда и подались.
Гу Тайлай протянул «о-о», погладил себя по подбородку и спросил: — Скажите, дедушка, если я принесу этого горного фазана туда, удастся ли выручить за него хорошую цену? — С этими словами он опустил Цзи Сяоцая на землю.
Помнивший наказа Гу Тайлая «вести себя поживее», Цзи Сяоцай тут же захлопал крыльями, чинно прошелся туда-сюда грациозной походкой, вытянул шею, расправил перья на спине и принялся воровато озираться парой живых черных глаз.
Старик наконец успокоился и с ног до головы окинул Цзи Сяоцая взглядом. Тело у горного фазана и впрямь оказалось ладным, оперенье — ярким, а переход от шеи к спине пестрел дивными переливами ярко-синего, сочно-зеленого и снежно-белого оттенков. Хвостовые перья же были длинными и густыми, а при распускании напоминали веер из пальмовых листьев. Поразглядывав птицу с полминуты, старик зацокал языком: — Ого, знатный фазан! По мне так он красивее павлина, которого продавали на прошлой ярмарке! За такого точно можно выручить солидную цену!
Гу Тайлай тут же ухватился за возможность: — Дедушка, а вам не нужен? Всего за двадцать лянов серебра отдам.
Старик испугался и замахал руками: — Нет-нет, старику такое не по карману. Господин, вы ступайте прямой дорогой к храму Сянго — в этом городе полно знати и аристократии, любящих всякие диковинки. Уж там-то вы не останетесь в накладе, глядишь, не то что двадцать, а все двести лянов дадут! К тому же, если выдастся свободная минутка, сможете поглазеть по сторонам: диковинных вещиц там видимо-невидимо.
Гу Тайлай с довольным видом снова подхватил Цзи Сяоцая на руки, отвесил поклон: — Благодарю за подсказку, почтенный! — И, не касаясь ногами земли, помчался к храму Сянго.
Отыскав внутри храма Сянго свободное местечко, Гу Тайлай опустил Цзи Сяоцая на землю, позволяя тому действовать по своему усмотрению.
Всюду раздавались зазывающие крики торговцев, пестрели ряды с самыми разными диковинными зверями и редкими птицами, лаяли собаки, пели птицы — стоял невероятно оживлённый шум. По сравнению с этим лавка Гу Тайлая казалась куда более пустынной и заброшенной. Сам он от природы уродился высоким, и стоило ему нахмуриться, как лицо его становилось донельзя мрачным. Сейчас же, вдобавок к полумаске на лице и даосскому халату, он выглядел и вовсе чудаковато и странно. Из-за этого перед чужими лавками люди толкались плечами, а перед его точкой образовалось пустое пространство, похожее на запретную зону. Заодно страдала торговля и у соседей с обеих сторон, но сменить место было некуда, оставалось лишь мысленно проклинать свою неудачу.
Цзи Сяоцай однажды осторожно поинтересовался у Гу Тайлая, почему тот каждый раз, выходя на торговлю, закрывает лицо. В ответ Гу Тайлай лишь холодно одаривал его взглядом исподлобья и решительно отказывался раскрывать хоть какие-то подробности. Цзи Сяоцаю оставалось лишь гадать про себя: неужто Гу Тайлай панически боится, что занятие подобной торговлей запятнает репутацию его учителей, и именно поэтому вынужден маскироваться? Но это не клеилось с логикой: если он так опасался за доброе имя своей секты, почему не снимал даосский халат? Впрочем, у Гу Тайлая на смену было всего два одинаковых даосских одеяния, которые он носил по очереди, что и впрямь создавало неудобства. Поразмыслив так и сяк и не придя ни к какому выводу, Цзи Сяоцай оставил эти мысли.
К счастью, Цзи Сяоцай и впрямь родился писаным красавцем!
Хотя поначалу никто не подходил и не спрашивал о цене, подлинный облик Цзи Сяоцая был настолько прекрасен, что любые окружающие птицы рядом с ним казались лишь жалкими бледными подобиями. Любители любоваться пернатыми и держать их в неволе украдкой косились на Цзи Сяоцая, ожидая лишь, пока кто-нибудь первый назовёт цену, чтобы броситься к нему толпой. Проданный уже несколько раз, Цзи Сяоцай усвоил эту истину и теперь крепко держался за наставления Гу Тайлая: он лишь неторопливо и грациозно прыгал под лучами солнца, время от времени расправляя крылья, чистя перья на спине или вовсе укладываясь наземь, чтобы лениво подремать на солнце.
Гу Тайлай тоже не зазывал покупателей. Он просто сидел на корточках, глядя то ли на Цзи Сяоцая, то ли погрузившись в глубокую медитацию. Человек и птица хранили абсолютную тишину, и от этого на душе у зевак становилось лишь тоскливее от любопытства. Наконец кто-то не выдержал, ступил в запретную зону и спросил:
— Почем эта птица?
Стоило этому человеку заговорить, как лед словно треснул: со всех сторон тут же с шумным гамом обступила толпа. Наперебой сыпались голоса: одни утверждали, что это обычный горный фазан; другие возражали, что горные фазаны сроду не бывают столь прекрасными, что перед ним даже павлин покажется блеклым; третьи допытывались: мол, брат, откуда ты добыл эту птицу и есть ли в ней помимо красоты еще какие-то дивные свойства? Нашлись и те, кто намеренно пытался сбить цену Гу Тайлаю и Цзи Сяоцаю, заявляя, что раз эта птица выглядит до того диковинно и красиво, то её перья наверняка покрашены, и стойте первому дождю брызнуть сверху — от всей красы и следа не останется.
Выждав, пока каждый из присутствующих по очереди выскажет свое мнение, Гу Тайлай вытянул палец и показал цифру два, помня слова старика о том, что за птицу могут дать и две сотни лянов. Тут же поднялся невообразимый гвалт.
— Две тысячи лянов! Совсем совесть потерял, грабёж среди бела дня!
— Ого, да братец Ван, похоже, даже двух тысяч лянов наскрести не может! Слышал я, твоя благоверная на днях отобрала все серебро, что ты припас на попойки по борделям.
— Две тысячи лянов? По мне, так она и вдвое дороже стоит!
— Раз так, брат Гэ, может, изволите выкупить её за четыре тысячи?
— Неверно рассуждаете, братец, ошибаетесь! Будь у неё лишь красивые перья, я бы сказал, что этот горный фазан и четырёх тысяч не стоит.
У Цзи Сяоцая от удивления глаза на лоб полезли! Сколько раз он бывал на базарах, но впервые узнал, что сам может стоить столько денег! Раньше на овощных рынках все те повара и чернорабочие оценивали его исключительно на вес, всякий раз норовя подвесить к безмену. Цзи Сяоцай обладал прекрасным оперением, но сам весил немного, поэтому в рекордный раз его продали самое большее за пять лянов серебра. А тут, стоило сменить место, цена взлетела в такое бесчисленное количество раз?! Он повернул голову к Гу Тайлаю. Лицо даоса, скрытое под платком, казалось едва заметно дрогнуло, но заметить это мог лишь Цзи Сяоцай, проведший с ним немало времени; со стороны же по-прежнему казалось, что маска из кожи абсолютно неподвижна.
В этот самый момент Гу Тайлай неожиданно поднялся на ноги. Чуть качнувшись, он совершил грациозный прыжок стремящегося в небеса журавля, резко взмыв в воздух. Сделав в толпе пару стремительных шагов-взлетов, он опустился перед прилавком с сухофруктами, швырнул единственную трехвэневую монету, зачерпнул пригоршню сушеных лакомств и с легким шорохом вернулся назад — весь путь туда и обратно занял не больше мгновения ока.
Этот фокус так поразил собравшихся, что они долго не могли прийти в себя.
Гу Тайлай рассыпал купленные сухофрукты по земле — всего их было около дюжины, и они покатились по пыли. Гу Тайлай произнес:
— Мелочь, сколько они сначала собирались за тебя предложить?
Цзи Сяоцай мгновенно сообразил, что от него требуется. Он отпрыгнул в сторону, клювом вытащил две сушеные ягоды и отложил их в сторонку. Вокруг раздался приглушенный вздох: «Ах!». Гу Тайлай снова спросил:
— А сколько предложили потом?
Цзи Сяоцай вытащил еще две ягодки и положил их рядом с первыми четырьмя. Оперение птицы слегка затрепетало, и со всех сторон тут же донесся взрыв изумленных возгласов. Но на этом дело не закончилось. Гу Тайлай спросил:
— Как по-твоему, сколько ты должен стоить?
Тут Цзи Сяоцай по-настоящему растерялся, не зная, как поступить. Он украдкой бросил взгляд на Гу Тайлая, но тот стоял невозмутимый, как статуя. Поразмыслив, Цзи Сяоцай подпрыгнул прямо в кучу сухофруктов, вытянул одну штучку, повернул шею к Гу Тайлаю. Тот не подал ни малейшего знака, тогда птица подцепила клювом вторую и снова оглянулась на хозяина.
Вокруг поднялся хор изумленных голосов:
— Глядите-ка, какая смышленая эта горная птица! И считать умеет, и по лицу хозяина понимает!
Среди общего удивления Цзи Сяоцай заметил, как Гу Тайлай едва заметно кивнул. Птица уже собралась радостно подпрыгнуть и вернуться к нему, как вдруг чей-то голос произнес:
— Эту птицу покупает мой господин. Предлагаю восемь тысяч лянов.
Из толпы протиснулся слуга, за которым следовал молодой господин в роскошных шелковых одеждах. Едва завидев эту парочку господина со слугой, зеваки тут же принялись оживленно шептаться:
— Это люди из поместья Цзин-вана!
— Да это же младший княжич из поместья Цзин-вана! Восемь тысяч лянов, да для него и восемьдесят тысяч не деньги!
— Ой, погодите-ка. Разве у них в роду недавно не стряслась беда? Эта княгиня убивалась и чуть руки на себя не накладывала, а у него еще хватает досуга птиц покупать?
— Тс-с, потише. Человек просто ищет себе смазливую наложницу, в тылах пожар разгорелся, чего ты раскричался? Ты что, с поместьем Цзин-вана тягаться вздумал?
Хотя молодого господина вовсю обсуждали, сам он держался с безмятежным и беззаботным видом. А вот его слуга свирепо зыркал на окружающих, обводя каждого тяжелым взглядом, на котором так и читалось: «Запомните вас, сукины дети, я еще с вами сквитаюсь».
Молодой господин подошел к Гу Тайлаю, слегка поклонился и произнес:
— Уважаемый братец, я желаю купить у вас эту божественную птицу за восемь тысяч лянов. Что скажете?
Не дожидаясь ответа Гу Тайлая, он добавил:
— Выбирайте сами, серебряными слитками вам выдать или серебряным билетом!
Вокруг пронесся одобрительный гул — княжич действовал решительно и щедро.
Гу Тайлай окинул пришедшего взглядом и, вопреки ожиданиям, не стал отвечать с ходу. Напротив, он с ног до головы принялся разглядывать незнакомца, словно оценивая что-то. А вот Цзи Сяоцай пришел в крайнее волнение: восемь тысяч лянов! Да сколько же знатных и вкусных обедов они смогут на это купить?!
Цзи Сяоцай страсть как любил готовить и стряпать, и всю жизнь слыл знатным гурманом, предъявляя высочайшие требования к еде и питью. Хотя он вполне мог обходиться вегетарианской пищей или вовсе не есть, его неутолимая страсть к кулинарии не угасала. Вот только после того, как он последовал за Гу Тайлаем, от этого роскошного увлечения пришлось отказаться. Сейчас же, услышав о цене в восемь тысяч лянов, он мысленно увидел кружащиеся перед глазами разносолы и деликатесы и сам не заметив, как бросился прямо к ногам молодого господина. Однако Гу Тайлай мгновенно схватил его за шкирку и притянул обратно.
Заметив, что Гу Тайлай молчит, княжич счел, что тот всё еще недоволен суммой. Поразмыслив, он с улыбкой произнес:
— Ладно уж. Я понимаю, что вы привязаны к своей любимой птице, поэтому накину еще тысячу лянов, а в придачу пожалую вам несколько диковинных вещиц. Что скажете, уважаемый братец? Во всей Линьаньфу больше не сыщется столь решительного человека, готового выложить такую цену!
В этих словах уже сквозило скрытое предупреждение: если Гу Тайлай откажется продавать, больше сунуться сюда никто не посмеет.
Пока Гу Тайлай еще колебался, сам Цзи Сяоцай занервничал пуще прежнего. Затрепетав крыльями, он вырвался, сам подпрыгнул и умостился прямо на плече у молодого господина. Окружающие громко расхохотались, перешептываясь, что поговорка про «достойную птицу, что выбирает себе дерево для гнезда», и впрямь правдива. Молодой господин самодовольно усмехнулся и бросил своему слуге:
— Мо Шу, выплати этому господину деньги. Спроси, хочет ли он серебро в слитках или билет, запиши его адрес, а завтра доставь ему в подарок пару моих маленьких вещиц с Наояня.
Даже не взглянув на Гу Тайлая, он собрался было горделиво удалиться, как вдруг Гу Тайлай мертвой хваткой вцепился ему в запястье.
Подержав пальцы на пульсовой точке княжича с мгновение, Гу Тайлай слегка нахмурился и спросил:
— Позвольте спросить, Ваша Светлость, не случалось ли в последнее время в вашем поместье каких-нибудь странных происшествий?
Лицо молодого господина, до того сиявшее весенним теплом, при этих словах исказилось, и он холодно бросил:
— Ничего подобного!
Он взмахнул рукавом, собираясь уйти, но Гу Тайлай держал его столь крепко, что вырваться не получалось. От этого лицо княжича сделалось еще мрачнее.
Гу Тайлай обронил:
— Ах, должно быть, я зря беспокоюсь.
И тут же добавил:
— Позвольте мне попрощаться с Птичкой.
Лицо молодого господина было натянуто до предела, выражая крайнюю степень сдержанности. Гу Тайлай подозвал Цзи Сяоцая поближе и тихо проговорил:
— Сегодня в полночь я приду за тобой.
После этого он вернул Цзи Сяоцая новому владельцу и проводил взглядом то, как тот уходит вслед за княжичем.
Устроившись на плече у молодого господина, Цзи Сяоцай сел в карету. Экипаж тронулся, занавески затряслись в такт езде, и птица невольно развернулась, высунув головку в окошко и глядя назад, вдаль. Фигура Гу Тайлая в толпе по-прежнему казалась высокой и заметной. Толпа постепенно рассеивалась, но он все стоял. И хотя он стоял неподвижно, по мере того как карета удалялась, его силуэт неумолимо уменьшался, пока совсем не исчез.
Сам не зная почему, Цзи Сяоцай вдруг почувствовал, как на душе у него заскребли кошки, сделалось горько и тоскливо. Ведь его продавали далеко не в первый раз, и даже не впервые продавали на убой, да и Гу Тайлай обещал прийти за ним в полночь. Но на сердце всё равно было неспокойно, тревожно, и точило смутное, неотвязное предчувствие беды.
Уж не потому ли, что раньше Гу Тайлай никогда с ним не прощался, отчего нынешнее расставание казалось настоящим и окончательным?
Цзи Сяоцай пожалел о содеянном. Ему захотелось сбежать назад.
Но стоило ему чуть податься вперед, как чья-то рука резко вцепилась ему в крылья и приподняла в воздух.
Мягкое и учтивое лицо молодого господина оказалось совсем рядом, но теперь его глаза смотрели холодно и свирепо — это был словно совершенно другой человек. От такого взгляда Цзи Сяоцаю стало не по себе, и он невольно втянул голову в плечи.
Посмотрев на него пару мгновений, молодой господин с усмешкой бросил:
— Девять тысяч лянов за такого маленького еретика — пожалуй, неплохая цена.
Цзи Сяоцай ошеломленно замер, а в следующее мгновение ощутил прохладу на лапке: на его левую ногу что-то надели. Опустив голову, он разглядел нефритовое кольцо. Не успел он толком испугаться, как из обхваченной кольцом лодыжки вверх по телу ударила пронзительная, жгучая боль. Ощущение было такое, будто ему живьем отрубают лапу и поливают рану соленой водой. Боль скрутила птицу так, что она отчаянно забилась, но поскольку крылья держали мертвой хваткой, вырваться не получалось, и оставалось лишь тщетно извиваться всем телом. К счастью, мучение длилось всего мгновение: столь же внезапно, сколь и появилось, оно исчезло, но Цзи Сяоцай едва не испустил дух.
— Молодой господин.
— Уж больно тяжелый, тащи ты его сам, — бросил молодой господин, перебросив Цзи Сяоцая в руки слуги по имени Мо Шу. — Сейчас он не может использовать демоническую силу. Живо отнеси его в покои Чжу-эр, пусть сама решает, как с ним поступить.
Мо Шу почтительно откликнулся, крепко зажав в кулаке полуживого Цзи Сяоцая, и потащил его обратно в поместье, на корню пресекая у птицы любые мысли о побеге.
Поместье Цзин-вана располагалось в тихом уединенном местечке у конца императорской улицы за воротами Большого дворца. Вокруг росли раскидистые ивы, а к воротам была проведена вода с Малого Западного озера — это был изысканный и ухоженный уголок.
Цзи Сяоцая внесли во дворец, зажав за крылья, и у него совершенно не осталось сил оглядывать окрестные пейзажи. Его кости демона были запечатаны, и теперь он лишился любых сверхъестественных способностей, обратившись в самого обыкновенного фазана, который разве что понимал человеческую речь. Ни Гу Тайлай, ни сам Цзи Сяоцай не ожидали, что этот молодой господин, хоть и не владеет даосской магией, кажется, способен видеть духов и демонов, а артефакт, надетый на лодыжку птицы, неведомо откуда взялся. Во всяком случае, еще до того, как купить Цзи Сяоцая, княжич наверняка разглядел в нем демона.
Купить демона за девять тысяч лянов — ради чего?
Мо Шу протащил Цзи Сяоцая за крылья довольно далеко, пока они не добрались до обособленного двора. Во дворе росло множество канн; в разгар лета их крупные листья переплетались на разной высоте, затеняя крыши и двор, и стоило войти внутрь, как повеяло прохладой. Кое-где раздавалось едва слышное циканье цикад, отчего дворовая тишина казалась еще глубже.
Мо Шу поднялся на крыльце и постучал в кольцо на двери. Лишь спустя какое-то время дверь приоткрылась, и на пороге показалась хорошенькая служанка в платье цвета нежно-розового лотоса.
Мо Шу произнес:
— Госпожа Юй Дянь, дома ли госпожа Чжу?
Девушка приложила тонкий, словно побег бамбука, палец к губам, призывая к тишине, оглянулась назад, притворила дверь и тихо промолвила:
— Наша госпожа как раз отдыхает. Что-то случилось?
Тогда Мо Шу выдвинул Цзи Сяоцая вперед:
— Молодой господин добыл эту кроху в храме Сянгосы, принес госпоже для развлечения — пусть распоряжается им по своему усмотрению.
Цзи Сяоцай к тому моменту выбился из сил и лишь едва заметно, слабо качнул головой.
Девушка по имени Юй Дянь протянула палец, потыкала птицу в макушку, разглядела перья и заметила:
— Красив-то красив донельзя, да только вид у него такой, будто помирает.
Мо Шу придвинулся ближе:
— Ничего подобного, только что вовсю прыгал да скакал, умеет считать и человеческую речь понимает — забавы ради. Видимо, просто испугался незнакомого места. Госпожа Юй Дянь, я оставляю его на вас, если вы не возьмете, молодой господин меня потом точно отхлещет.
С этими словами он состроил перепуганную физиономию, заставив девушку прикрыть рот платком и хихикнуть.
— Ах ты, всё шуточки на уме, — Юй Дянь протянула руки и приняла Цзи Сяоцая. — Ну ладно, сперва занесем в комнату, пусть побудет там, а как госпожа проснется, послушаем ее приказаний.
Мо Шу поспешно выразил признательность и весело удалился.
Цзи Сяоцая внесли в комнату.
Покои состояли из двух комнат, изнутри доносился утонченный и элегантный аромат благовоний, похожий на запах погруженного в воду дерева. Мебель — столы и стулья — отличалась изысканностью. В углу на столике стояло несколько блюдечек с легкими закусками для возбуждения аппетита, а рядом белела фарфоровая чаша с отваром: казалось, хозяйка нездорова и проходит курс лечения.
Едва Юй Дянь опустила Цзи Сяоцая на пол, как ее окликнули по делу, и птица осталась в комнате в полном одиночестве. Правда, к надетому на лапку нефритовому кольцу прикрепили тонкую цепочку, второй конец которой зафиксировали за ножку стола, чтобы пленник не мог далеко убежать.
Цзи Сяоцай попытался вырваться несколько раз, но безуспешно. Вспомнив о какой-то госпоже Чжу, которая вот-вот проснется и неизвестно как с ним поступит, он с ужасом осознал, сколь туманно и опасно его будущее, и во всем винил лишь собственную жадность. От таких мыслей несчастная птица совсем сникла, пластом распростершись на прохладном полированном полу и бессильно уставившись на дверь.
Спустя какое-то время его слуха коснулся тихий топот детских шагов, приближавшихся из коридора. Мгновение спустя створка двери осторожно приоткрылась, и в поле зрения Цзи Сяоцая показались детские ножки. Приподняв голову, Цзи Сяоцай увидел заглядывающую внутрь круглую мордашку. Это был мальчуган лет пяти-шести, на вид чрезвычайно миловидный, чьи брови и глаза, однако, сильно напоминал черты свирепого молодого господина в те минуты, когда тот не гневался.
Ребенок украдкой заглянул внутрь, осмотрелся по сторонам, а заметив пластающегося на полу Цзи Сяоцая, тихонько ахнул. Глаза его загорелись, и он, не мешкая, толкнул дверь и вбежал внутрь, топая ногами. Только теперь Цзи Сяоцай заметил, что, несмотря на миловидное лицо, телосложение у мальчика было крайне хрупким, двигался он неуверенно, словно с рождения страдал каким-то недугом.
Вбежав в комнату, малыш дважды обошел вокруг Цзи Сяоцая, а затем улегся на животе рядом, уставившись глазами прямо в глаза птице. Цзи Сяоцаю еще не доводилось оказываться под столь пристальным взглядом нос к носу, отчего ему стало неловко, и он отвернул голову. Но стоило ему отвернуться, как маленькая ручка вцепилась в хохолок на макушке и силой вернула его в прежнее положение.
— Цыплёнок, а ты как тут очутился? — голос ребенка звучал еще по-детски звонко, но хватка на перьях была крепкой. Цзи Сяоцаю показалось, что тот сейчас выщипнет весь хохол на голове, и он лишь согласно издавал хрипы, выражая слабый протест.
Ребенок же от этого пришел в еще больший восторг. Раскачивая запертые в кулаке перья из стороны в сторону, он проговорил:
— А, я понял! Цыплёнок, ты, наверное, сегодняшний ужин? Выглядишь очень аппетитно! Цыплёнок, ты любишь тушеный суп или на пару?
Цзи Сяоцай был готов горько заплакать.
Мальчик вдруг лукаво перевел взгляд, хлопнул в ладоши и подпрыгнул:
— Точно! Баоэру как раз нужен скакун! Цыплёнок, будь моим ездовым зверем, и тогда я велю им не варить из тебя суп!
Не спрашивая, согласен ли Цзи Сяоцай, он попытался взгромоздиться птице на спину.
Цзи Сяоцай пришел в абсолютную ярость. Будучи демоном, он обладал собственной гордостью и достоинством. Какой бы мягкий ни был у него нрав, позволять вытирать о себя ноги он не намерен: сам Гу Тайлай никогда не пытался на нем ездить, с какой стати ему катать на спине какого-то сопляка?!
Цзи Сяоцай отчаянно забился тхилым телом, отказываясь подчиняться. Увы, сил у него почти не осталось: продержавшись в противостоянии с ребенком пару мгновений, он вновь почувствовал, как его шею жестко прижали к полу. Видя, что ему грозит столь унизительное положение, он принялся изо всех сил скрести лапами по полу, совершая последнее отчаянное сопротивление.
Словно услышав безмолвный плач Цзи Сяоцая, небеса послали помощь: откуда ни возьмись протянулась чья-то рука, и в следующее мгновение птица ощутила, как ее заключают в мягкие объятия.
— Малыш Баоэр, какой ты послушный, снова пришел меня проведать?
У обладательницы этих объятий был мягкий и чарующий голос. И хотя она произносила самые обыкновенные слова, отчего-то казалось, что от них у любого человека разомлеют все кости. Особенно когда Цзи Сяоцай оказался прижат к ее груди: ноздри уловили пьянящий аромат, исходивший от незнакомки, и ему почудилось, будто все цветы персика ранней весны распустились разом, являя взору лишь пестрые, ослепительные видения.
Мальчик тут же с досадой отдернул руки и тихо пролепетал:
— Баоэр приветствует тетушку Чжу.
http://bllate.org/book/34408/4242406
Готово:
