— Справедливо, наградить.
Лежавший на диване Ваше Величество с золотистыми волосами наслаждался похвалой подданного. Он левой рукой легонько покачивал дорогой бокал с красным вином, отчего жидкость внутри колыхалась, покрываясь пузырьками.
Погодите... пузырьки?
Стоявшая рядом и набившая карманы маленькими золотыми слитками Чэнь Сяоюань тут же выпрямилась, широко раскрыла глаза и воскликнула:
— Ваше Величество, вы снова тайком пьете колу!
— Абсурд!
Ци Юаньшань уставился на него:
— Я — Сын Неба, разве поступки Сына Неба могут называться воровством? Под небесами нет места, что не принадлежало бы вану, на краю земли нет подданного, что не был бы слугой вана, неужели ты этого не понимаешь?!
— Не понимаю.
Чэнь Сяоюань, в старшей школе так и не осиливший даже трехзначных баллов по литературе, честно покачал головой, а затем совершил дерзкий поступок — отобрал у Ци Юаньшаня бокал с вином.
— Я знаю лишь то, что если генеральный директор Фу обнаружит, что Ваше Величество снова пил колу, мне урежут зарплату.
Ваше Величество сжал кулаки:
— Этот мятежник Фу Цзюнь!
Гневно вспыхнувший праведным гневом Сын Неба решил сурово наказать Фу Цзюня. Полдень напролет он ходил туда-сюда по дому, перебирая множество способов наказания, и теперь поигрывал кулаками, лишь ожидая, когда Фу Цзюнь вернется с работы, чтобы тут же применить их к этому человеку.
И вот тяжело работавший весь день генеральный директор Фу вернулся домой. Первое, что он увидел, — это Юань-юань, который от злости раздулся, словно желтый речной дельфинчик, и сидел на диване, глядя на него с крайним недовольством. Подняв взгляд, он прижал тонкими веками миндалевидные глаза, отчего на них залегла глубокая складка. Он выглядел очень свирепо — прямо как оскалившийся котёнок.
— Ты...
Котёнок-Ваше Величество скрестил руки на груди и чуть приподнял подбородок в сторону Фу Цзюня:
— Твои грехи тяжки, Я намерен тебя покарать.
— О?
Фу Цзюнь не удержался от улыбки. Небрежно передав висевший на сгибе локтя пиджак слуге, он сделал несколько шагов вперед и, даже не спросив, в чем же заключаются его тяжкие грехи, прямо произнес:
— И как же Ваше Величество собирается меня карать?
При упоминании об этом Ци Юаньшань тут же воспрял духом, загнул палец и принялся поименно перечислять:
— Я хочу, чтобы ты лично прислуживал мне, подавал чай и воду... Нет, подавал чай с молоком и колу! А еще будешь укладывать меня спать и гладить по спине всю ночь напролет!
Фу Цзюнь кивнул, вытер руки поданным слугой полотенцем и протянул Ци Юаньшаню стакан чистой воды:
— И только-то? Разве я не всегда с готовностью делаю это ради Вашего Величества?
Ци Юаньшань остался очень доволен:
— Тогда дай мне колу.
Фу Цзюнь улыбнулся, и его мягкий голос прозвучал без малейших колебаний:
— Нет.
Не получивший колы Ци Юаньшань погрузился в уныние. Лежа в постели, он тяжело вздыхал и тосковал по своему черному сладкому напитку, думая про себя, что муки разлуки Пастуха и Ткачихи в былые времена, пожалуй, едва ли превосходили его собственные.
Он ворочался с боку на бок, пока его, наконец, не перехватил вышедший из ванной Фу Цзюнь.
— Спи давай, разве завтра тебе не нужно идти на запись шоу?
Этот человек очень послушно воплощал в жизнь наказание Ваше Величества: он лег по другую сторону кровати и, раскинув руки, сделал знак Ци Юаньшаню:
— Иди сюда, поглажу.
С застывшим на маленьком личике серьезным выражением Ваше Величество на словах заявлял, что когда ложиться спать, он решает сам, но телом вел себя крайне честно и тут же с урчанием покатился навстречу.
За исключением тех двух лет, когда этого человека не было рядом, Ци Юаньшань редко страдала бессонницей. Стоило ему прижаться к груди Фу Цзюня, вдохнуть знакомый с детства родной запах и почувствовать легкие поглаживания, как к нему неизменно приходил крепкий, безмятежный сон.
Но сегодня все было немного иначе. Сегодня Ваше Величество все еще думал о наказании для мятежника Фу Цзюня, поэтому, хотя его глаза уже слипались от усталости, он продолжал бормотать:
— Я хочу, чтобы ты спел мне.
Рука Фу Цзюня, гладившая его по спине, замерла:
— ...
Поразмыслив секунд с десяток, Фу Цзюнь решил ослушаться священной воли. Слегка кашлянув, он попытался найти предлог, чтобы отделаться:
— Уже слишком поздно, давай-ка лучше сначала выспимся.
— Нет-нет-нет!
Ци Юаньшань с копной растрепанных золотистых волос заворочался у него на груди. Из-за сонливости его глаза налились влажным блеском:
— Колу мне не даешь, еще и петь отказываешься, Фу Цзюнь, ты такой противный, почему ты вечно мне перечишь!
Когда Ци Юаньшань терял сосредоточенность, в присутствии близких людей он забывал называть себя мы-царские-особы, а его голос смягчался, и все, что бы он ни произносил, звучало как каприз.
И поскольку Фу Цзюнь был единственным, кто видел Ваше Величество в таком состоянии, ему всегда было невероятно трудно отказать Юань-юаню, когда тот вел себя подобным образом.
Опустив взгляд и пару секунд глядя на капризничающего Ваше Величество, он скривил губы в улыбке и пошел на уступку:
— Хорошо-хорошо, вовсе я не вечно тебе перечу.
Он снова принялся легко поглаживать Ци Юаньшаня и, напрягая память, затянул старинный мотив времен Великой Чжоу.
По правде говоря, пел Фу Цзюнь не так уж плохо: у него был глубокий и бархатистый голос, и хотя интонации хромали и до профессионалов ему было далеко, фальшивил он не слишком сильно — из ста баллов наемеряли бы твердые семьдесят-восемьдесят.
Однако для Ваше Величества, привыкшего слушать выступления безупречных музыкантов Великой Чжоу, это звучало, пожалуй, несколько тяжеловато для ушей.
Поэтому не успел Фу Цзюнь допеть и пары строк, как заметил, что Ци Юаньшань принялся зажимать уши с поистине страдальческим выражением лица.
Ваше Величество подумал, что Фу Цзюнь, должно быть, худший певец на свете.
Фу Цзюнь: — ...Я же говорил, давай сначала спать.
Он послушно замолчал, но зажимавший уши Ваше Величество вдруг приподнялся с его груди, и в его глазах читалось недовольство:
— Песня еще не кончилась, почему ты остановился?
Фу Цзюнь вздохнул:
— Разве тебе не показалось это отвратительным?
— Раз отвратительно, так сразу и останавливаться?
Ци Юаньшань мотнул головой, заерзал у него на груди, устраиваясь поудобнее, и, наконец найдя идеальное положение, закрыл глаза:
— Даже если отвратительно, все равно буду слушать.
Перед тем как погрузиться в сон под пение Фу Цзюня, последней мыслью Ци Юаньшаня было: раз уж я способен вынести даже столь ужасное пение, моя способность к терпению поистине превосходит все мыслимые пределы.
Однако на следующий день, приняв участие в записи шоу Шэн Юй, Ци Юаньшань наконец понял, что худшим певцом на свете был вовсе не Фу Цзюнь.
Он и представить себе не мог, что однажды ему доведется пережить столь тяжкое испытание в деле прослушивания музыки...
Потому что сидеть в жюри на съемочной площадке Шэн Юй оказалось сплошным, кромешным кошмаром!
Глава 12
Съемочная площадка Шэн Юй была оформлена очень красиво: из музыкальных нот выложили большую круглую сцену, на которой сходились яркие лучи прожекторов, освещавшие выступающего. Вокруг сцены полукругом располагались судейские кресла, и Ци Юаньшань сидел на самом центральном из них.
Операторы уже заняли свои места, прямая трансляция шоу шла полным ходом. В перерыве перед выходом первого исполнителя на площадке включили классическую фортепианную мелодию — дорогое звуковое оборудование передавало всю красоту композиции до мельчайших нюансов, и это позволил Вашему Величеству редкостно для здешнего мира прочувствовать былой настрой.
Он расслабленно откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза и слушая музыку, а пальцы его рук, лежавшие на подлокотниках, в такт отбивали ритм. Свет падал сверху, отбрасывая тень от длинных густых ресниц на лицо; когда его живые, сияющие глаза закрывались, черты лица Ци Юаньшаня казались еще более безупречными. Время от времени он протягивал руку, чтобы сделать глоток из стоявшей на столике пиалы, и в каждом его движении сквозила царственная осанка человека, привыкшего к высокому положению. Даже когда он просто сидел молча, это неизменно привлекало к нему всеобщее внимание.
Обладавший отличным профессиональным чутьем оператор тут же перевел объектив прямой трансляции на Ци Юаньшаня, и, как и ожидалось, экран немедленно покрылся густым слоем летящих комментариев.
[Оставим все прочее, а мелкий блондинчик и впрямь чертовски хорош собой...]
[Согласна, внешность у Ци Юаньшаня просто убийственная.]
[С чего это вдруг от этого мелкого блондина веет настоящим императорским духом?.. И вообще, откуда у него вся эта чайная утварь?!]
На столах остальных гостей стояли лишь минеральная вода и соки, предоставленные спонсорами шоу — брендами напитков, но Императорское Величество отличался от всех: перед ним красовался чайный сервиз из исинской глины, который с первого взгляда казался баснословно дорогим, а из пиалы вился тонкий белый пар — явно только что заваренный чай.
Изначально он планировал пить колу: наслаждаться мелодией и одновременно смаковать газировку — разве это не двойное удовольствие? Но Чэнь Сяоюань наотрез отказался, нажаловался Фу Цзюню, и невесть откуда раздобыл этот чай.
Чайный лист был высшего сорта, ничуть не уступая тому, что он пил некогда во дворце, так что Вашему Величеству пришлось удовольствоваться вторым по предпочтительности вариантом.
Зрители в трансляции быстро обратили внимание на его посуду.
[А чайник у мелкого блондина забавный, такой гладкий, цвет красивый, прямо чувствуется дороговизна.]
[Погодите, я тут долго всматривался, и если мне не изменяет зрение, этот чайник брата-императора — кажется, антиквариат, из тех, что ценятся на вес золота...]
[Серьезно? Разве он не просто новичок-знаменитость?]
[Я в антиквариате не силен, но у меня дома выращивают чай, и сорт его заварки виден с первого взгляда — она дороже золота.]
[? С каких пор брат-император начал жить на широкую ногу за наш счет?]
[Да ладно, этот мелкий блондин и вправду дослужился до императора?]
...
В комментариях яростно спорили о том, настоящий ли это антиквариат и золотой ли чай, а тем временем Ваше Величество, элегантно отпивший глоток прозрачного чая, в задумчивости тосковал по трехъюаневой коле —
Как же хочется выпить, как же хочется, как же хочется...
Потерявший всякую радость из-за невозможности испить колы Ваше Величество был вынужден возложить все надежды на выходящих на сцену гостей.
Первым выступившим участником оказался начинающий певец по имени Чжао Вэй. Парнем он был видным, но вокальные данные имел самые посредственные, а все его записи держались исключительно на студийной звукорежиссуре. И хотя он изо всех сил старался скрыть свои слабые стороны и подчеркнуть достоинства, стоило ему запеть вживую, как все проблемы тут же вылезли наружу.
Прослушав песню целиком, Ци Юаньшань так разозлился, что чуть не раздавил пиалу.
Ведь в показанных на экране предварительных роликах этот человек пел совсем иначе!
В тех нарезках у него был чистый голос и ровное дыхание, а не это дрожание на каждой ноте, как сейчас!
А Чжао Вэй на сцене, видимо, совершенно опьяненный похвалами своего миллионного звукорежиссера, после окончания песни даже счел свое выступление вполне успешным и скромно улыбнулся всем:
— Прошу учителей высказать критику.
Остальные члены жюри еще только подбирали вежливые слова, но Ваше Величество тут же вспыхнул крошечным императорским гневом и хлопнул по столу:
— В этих роликах ты пел совсем по-другому! За одну ночь твои вокальные навыки откатились назад в сто раз?!
Он сердито надулся, широко распахнув прекрасные глаза:
— До такой степени отвратительно — это же просто преступление против государя!
[Умора, а этот брат-император все такой же бестактный.]
[Но ведь он прав по существу: Чжао Вэй целиком выезжает на постпродакшене, а живое исполнение и правда хромает на обе ноги.]
[Хватит выгораживать бестактного блондина, нет манер — так и говорите.]
[Вот именно, я жду не дождусь выступления самого мелкого блондина, не поверю, что он поет без тюнинга голоса.]
...
http://bllate.org/book/34406/4242181
Готово:
