Это заставило Фу Сюаня раскалиться еще сильнее. Его взгляд опустился ниже: на левой руке Ли Цинти словно пролегла сине-зеленая нить. Фу Сюань на коленях прополз пару шагов и коснулся руки Ли Цинти. Это оказалась татуировка: побеги вьюну змеились от самого плеча до запястья, без листьев и без цветов, напоминая полные жизни кровеносные сосуды. Подушечки пальцев Фу Сюаня едва касались кожи, скользя от начала до конца. Если бы у татуировки из вьюна был запах, Фу Сюань подумал бы, что это кисло-горькое лекарственное снадобье. Он тяжело задыхался:
— Твоя татуировка... очень крутая, у нее есть какой-то смысл?
Случайно получилось слишком глубоко. Ли Цинти выдавил из горла едва слышный стон и, услышав вопрос, не захотел вдаваться в долгие объяснения, но в то же время опасался, что этот юнец решит повторить за ним из показной крутизны.
— Лишь внешняя видимость, — ответил он.
— Внешняя видимость? — Фу Сюань, вторя голосу Ли Цинти, провел рукой еще несколько раз, собираясь спросить, не ради ли маскировки каких-нибудь шрамов это сделано — ведь многие выбирают татуировки именно по такой причине.
Но Ли Цинти словно раскусил его мысли, а может, сказывалась развитая за годы привычка защищать свою личную жизнь от посторонних взоров. Легко и беззаботно улыбнувшись, он произнес:
— Ты прав, это круто. Ладно, заходи.
После ночи страсти, лишенной поцелуев и нежностей, бурной и исступленной, Фу Сюань смутно догадывался, что проснувшись, Ли Цинти уже исчезнет. Так и случилось: проснувшись в девять часов утра и проведя рукой по второй половине постели, Фу Сюань ощутил лишь ледяную гладь. Он окинул взглядом прикроватную тумбочку — Ли Цинти, привыкший кружить среди цветов и не оставлять на себе ни единого лепестка, даже не удосужился оставить ему свои контакты.
Фу Сюань взъерошил волосы и поднялся умываться. Царапины на его шее в зеркале немного побледнели, а после тренировки лицо выглядело вполне свежо. Ли Цинти отлично знал, как доводить партнера сзади, и Фу Сюань честно признавал, что от испытанного кайфа у него голова шла кругом. Выплюнув зубную пасту и прополоскав рот, он вдруг выругался и, тыкнув зубной щеткой в свое отражение в зеркале:
— Моя техника что, настолько хреновая, что мне даже контакты не оставили?! Хотя орал-то как безумный...
Оформив для бабушки выписку и собирая вещи в палате, Фу Сюань так и не встретил человека, с которым провел прошлую ночь. Сотрудники санатория помогли вывезти бабушку из больницы и посадили в машину, направлявшуюся в санаторий неподалеку от университета.
Вспоминая вчерашний день: днем раньше Фу Сюань сопровождал Фу Чжэнцина на выставку каллиграфии и живописи. После ее окончания Фу Чжэнцин поинтересовался состоянием здоровья бабушки, и Фу Сюань честно ответил, что ей становится только хуже. Фу Чжэнцин же, будучи ее сыном, лишь равнодушно бросил: «Профессиональные дела должны решать профессионалы», после чего уехал на машине обратно в город С. Расстояние было таким небольшим, но навестить мать он так и не заглянул. Казалось, холодный ветер, поднятый уезжавшими вчера машинами, до сих пор обжигал его щеку, саднящую от случайного удара бабушки. Чувство отвращения, поселившееся в сердце Фу Сюаня, не исчезло до сих пор.
Он с детства жил с бабушкой в городе Х. Скажи кто такое — не поверят, но до пятнадцати лет он даже не знал, кто его отец. Бабушка никогда не упоминала своего сына, напротив, была гораздо ближе к находившейся за границей матери, которая каждые несколько лет возвращалась, чтобы провести с ними какое-то время.
Они намеренно все скрывали, и Фу Сюань, проявляя понимание, старался не доставлять лишних хлопот. Однако с годами бабушка старела, и ей становилось все труднее справляться с заботой о нем. В тот год, когда ему исполнилось пятнадцать, вернулась мать Сюй Хуайюй и долго о чем-то беседовала с бабушкой за закрытыми дверями. То, что последовало за этим, походило на попадание в иной мир. Словно на ту ночь наложили какое-то проклятие: с тех пор бабушка часто теряла память, а та, что обожала собственноручно готовить горячую еду, казалось, разучилась даже обращаться со сковородой. Половина ее седых волос выросла за одну ночь.
Работники санатория совместными усилиями вынесли бабушку из машины. Фу Сюань коснулся ее серебристых волос, но бабушка с подозрением отбила его руку. Санитарка наклонилась, пытаясь заговорить со старушкой:
— Бабушка Лу, это же ваш внук.
Лу Сюань резко оборвала ее:
— Чушь собачья! Моему внуку всего десять лет!
Колеса инвалидного кресла зашуршали по гладкому, сияющему мраморному полу, отразившему, подобно зеркалу души, двадцатидвухлетнего Фу Сюаня, его беспомощность перед невозможностью вернуть прошлое и невыразимую словами скорбь. Санитарка оглянулась и утешающе улыбнулась Фу Сюаню:
— Не переживайте, госпожа Сюй обо всем позаботилась.
Слова прозвучали неубедительно — она и сама не знала, что еще добавить. Эта болезнь неизлечима, а старушке уже почти восемьдесят.
Фу Сюань, пожалуй, понимал, почему после начала болезни бабушка избегала его близости — он слишком сильно походил на отца. В тот день пятнадцатилетним подростком он сидел в гостиной напротив Сюй Хуайюй, а рядом восседал незнакомый мужчина. Впервые в жизни Фу Сюань узнал, что этот человек — его отец. С этим мужчиной ему предстояло каждый год молча сидеть друг напротив друга ровно по десять минут, изображая изваяния.
Фу Чжэнцин. Юный Фу Сюань услышал, как сиявшая на главном месте бабушка назвала сына по имени, и в ее голосе сквозило глубокое презрение. Старушка, хоть и постарела, звучала все так же звонко:
— Ты уже испортил жизнь многим людям, а те, кого ты предал, даже не потребовали от тебя ничего взамен. Право на опеку ты тогда отсудил сам, так что отныне, пока Сяо Сюань учится, ты будешь о нем заботиться. Все родительские собрания и прочее — на тебе, вырастишь его до восемнадцати, а дальше можешь не беспокоиться.
Фу Чжэнцин отвел взгляд, казалось, выказывая некоторое недовольство. Сюй Хуайюй уже собиралась ударить кулаком по столу и сорваться в крик, как он с бесстрастным выражением лица кивнул.
Год спустя бабушка тяжело заболела, бредила, и только тогда Фу Сюань узнал правду о том, что они так долго от него скрывали. Сюй Хуайюй была студенткой дедушки Фу Ляна, преподававшего в университете. По чьей-то наводке они с Фу Чжэнцином начали встречаться, а затем поженились. Спустя год после рождения ребенка Сюй Хуайюй обнаружила, что на третьем месяце ее беременности Фу Чжэнцин завел интрижку с женщиной, на которой собирался жениться.
Сюй Хуайюй пришла к свекрам, чтобы во всем разобраться: она не плачала, не устраивала истерик и не стала требовать права на опеку над ребенком. Поскольку брак устроил сам Фу Лян, он чувствовал свою вину. После развода он отправил Сюй Хуайюй за границу на стажировку по архитектуре.
Год спустя Фу Лян скончался от рака горла. Сюй Хуайюй спешно вернулась на родину; на похоронах она сжала руку Лу Сюань, словно скованная до самого джерела запредельной болью и утратившая способность говорить. Ее губы дрожали, лицо побледнело, а крупные слезы градом покатились из глаз. Этот миг успели запечатлеть репортеры, и снимок попал в газеты: в левом нижнем углу рассказывалось об учительско-ученической преданности профессора Фу Ляна и Сюй Хуайюй, а стоило перевернуть страницу — и перед глазами представал конфликт мастера китайской живописи Лу Сюань с собственным сыном. Они приходились друг другу и матерью с сыном, и учительницей с учеником, но Лу Сюань отреклась от всех родственных связей, гневно обвинив наследника в том, что тот, «добившись успехов в учебе, ведет себя как заправский делец». Отец умер, а сын даже не проронил слезы! Зато невестка заливалась горькими слезами!
Несколько лет спустя Сюй Хуайюй поймала волну перемен и эмигрировала за границу, прежние похвалы в ее адрес превратились в предмет всеобщего презрения, а презрение к Фу Чжэнцину трансформировалось в образ предприимчивого пионера художественного бизнеса.
Однако Лу Сюань не винила Сюй Хуайюй за ее поступки. Сяо Юй была несчастной женщиной: дедушки и бабушки Сюй Хуайюй погибли во время Войны сопротивления японским захватчикам, ее мать, прославленная цзяннаньская красавица, угасла от тоски вскоре после родов, а отец прислуживал чужеземцам. Сюй Хуайюй с детства расплачивалась за чужие грехи, неся часть отцовского позора. Ее два с лишним десятка лет прошли по тончайшему льду, и лишь встреча с наставником Фу Ляном подарила ей надежду на исцеление.
А Лян умер, небеса слепы и глухи! — голосила бабушка, заходясь плачем в пустой комнате. — А Ляну было всего пятьдесят восемь!
В тот день юный Фу Сюань впервые стал свидетелем приступа у бабушки. Она швырнула на пол журнальный столик, вазу, попыталась запихнуть в рот целую ветку розы, пока бежавшая с рынка с продуктами тетя-сиделка не швырнула сумки на пол и не бросилась на помощь Фу Сюаню. Спустя пять минут бабушка успокоилась, а руки Фу Сюаня продолжали дрожать. И хотя в последующие два года подобные тяжелые приступы случались крайне редко, Фу Сюаню еще долго не удавалось обрести душевное спокойствие.
Пережив то безумие, что исказило до неузнаваемости облик бабушки, шестнадцатилетний Фу Сюань, вернувшись в город С, напрямую рассказал Фу Чжэнцину о ее приступах. Фу Чжэнцин, помешивая суп в тарелке, лишь бросил: «А, ну отвезите ее в больницу», и на этом разговор закончился. Сидя за обеденным столом, Фу Сюань в бессильной ярости скрежетал зубами. Глядя на Фу Чжэнцина — это ничтожное человеческое отребье, на Шао Цзяин, искусную в дворцовых интригах любовницу, и на «младшего брата» Фу Ханьфэна, который был младше его на два месяца и сладко щебетал перед чужими людьми, а за глаза одаривал его едкими, ядовитыми взглядами, — в тот день Фу Сюань окончательно убедился: за год жизни в этом доме его интуиция не обманывала его, и дело вовсе не в излишней мнительности.
Сюй Хуайюй и Лу Сюань так долго все скрывали, возможно, потому, что называть Фу Чжэнцина отцом казалось им омерзительным, или же они не хотели подвергать юношу испытанию этой грязь. Фу Сюань вытер рот, поднялся из-за стола, вежливо улыбнулся присутствующим:
— Я наелся, приятного аппетита, — и никто из них даже не удостоил его взглядом.
Шаг за шагом поднимаясь по лестнице в свою спальню, прислонившись спиной к закрытой двери, он смотрел в комнату, затем на пейзаж за окном, на покачивающееся под темно-синим небом дерево османтуса, и думал о том, что все это по праву должно принадлежать им, а вовсе не всяким любовницам, приблудным шавкам и подстилкам. То, чем они пренебрегали, Фу Сюань намерен был отвоевать и забрать обратно.
Лишь после двух лет упорной учебы, когда он сдал экзамены на факультет китайской живописи Художественной академии Г. с баллами выше, чем у Фу Ханьфэна, Фу Чжэнцин впервые смягчился к нему и начал выводить в свет, знакомя с нужными людьми из профессиональных кругов. Тогда и любовница, и ее отпрыск перестали притворяться, обнажив истинное змеиное нутро. Находясь на гребне победной волны и упиваясь собственным успехом, Фу Сюань не прислушался к предостережениям Сюй Хуайюй не тратить себя на недостойных людей, искренне веря, что занимается правым делом, заслуживающим награды. К двадцать одному году стоило кому-то заговорить о мастере китайской живописи Фу Чжэнцине, как в памяти невольно всплывало имя его сына — Фу Сюаня. Во время светских бесед за бокалом вина или за кистью люди неизменно с улыбкой добавляли дежурную фразу: «Ученик превзошел учителя», — и это звучало высочайшей похвалой. Однако сам Фу Сюань видел, как легко Фу Ханьфэн добивался желаемого с помощью детских капризов, а Шао Цзяин — нашептывая мужу слова на ушко. Вспомнив предостережение Сюй Хуайюй, Фу Сюань впервые ощутил всю абсурдность и мучительную пустоту своих многолетних стараний.
Это смятение тянулось долгое время, и по сей день Фу Сюань так до конца и не понял, стоило ли «сокровище» в конце этого пути того, чтобы тратить на него столь драгоценные годы. Но где-то в глубине души другой голос гневно вопрошал: а что, если бросить? Столько лет упорства — неужели всё закончится посмешищем, как в пословице про воду, которую носят решетом?
За окном кружилась похожая на крупинки соли снежная крошка. Лу Сюань, пошумев в санатории, наконец заснула. Фу Сюань разжал иссохшую руку бабушки, покрытую старческими пигментными пятнами, тихо вышел и прикрыл за собой дверь.
Глава шестая: «Дядя»
Ли Цинти открыл дверь палаты, сбивая с плеч несколько упавших снежинок. Он бросил взгляд на место у окна — в этой постели уже лежал другой пациент.
Санитарка Чжу Цзэньчжэнь, неся таз с горячей водой, поравнялась с Ли Цинти и, бросив взгляд в сторону окна, бросила на ходу:
— Утром выписались, кажется, в какой-то санаторий поехали. Я видела, как люди в спецовках прикатили кресло-коляску и забрали старушку.
Ли Цинти глухо угукнул, присел рядом и принялся наблюдать, как Чжу Цзэньчжэнь умывает лицо и руки Чжан Сюин. Скрестив руки на груди, он пристально смотрел на Чжан Сюин до тех пор, пока санитарка не ушла вылить воду и постирать полотенце. На мгновение застыв в молчании, он почувствовал, как внутри него возводятся ледяные иглы, готовые сокрушить любые бредовые надежды Чжан Сюин сделать его «нормальным» — казалось, они готовы разорвать его бренную плоть. Однако, переводя взгляд на ее седые волосы и высохшие морщины, напоминавшие сморщенные яблоки, он почувствовал, как холодный упрек застревает в горле, сменяясь мягкой уступчивостью:
— Врачи говорят, еще неделя в больнице — и можно выписываться. Хочешь, потом перевезем тебя в санаторий, где за тобой будут присматривать?
В тот день Ли Цинти неожиданно получил звонок с незнакого номера: звонила его сестра Юй Сяобэй. В трубке она завела разговор о болезни Чжан Сюин и ее странных бормотаниях во сне, в то время как он сам посреди метели менял пробитое колесо. Под конец Юй Сяобэй изложила свой план: в родной деревне не найдется человека, способного ухаживать за Чжан Сюин постоянно, да и обременять вечно соседку Се Цзиньхуа было неудобно. Она уже договорилась с санаторием — как только Чжан Сюин перенесет операцию и выпишется, ее перевезут туда. В специальном учреждении уход будет более профессиональным и внимательным. Она даже не стала спрашивать мнения Ли Цинти, словно заранее знала, что он вновь собирается уехать. В тот же вечер, по дороге к железнодорожному вокзалу, Ли Цинти перевел на ее счет все свои сбережения.
http://bllate.org/book/34336/4232423
Готово:
