Цзин Чжао при одном воспоминании о Ли Гуанцзуне вспоминал ту вчерашнюю постыдную сцену, словно его осквернили, и улыбка мгновенно исчезла с его лица.
— Одевайся.
Ли Гуанцзун подал ему новые носки и туфли, которые приготовили служанки. Цзин Чжао лениво приподнялся, вытянул ногу, позволяя Ли Гуанцзуну обуть его, но тут же испугался, что у того на уме какие-то дурные мысли, отдернул ногу и приказал:
— Повернись!
Ничего не поделаешь, Ли Гуанцзулю пришлось подчиниться. Отянув голову в сторону, Цзин Чжао снова вытянул ногу, и тот вслепую, полагаясь лишь на ощущения, натянул на него носки. Убедившись, что всё сделано, Ли Гуанцзун осмелился повернуться, чтобы обуть его в туфли.
Когда пришло время спускаться на землю, Цзин Чжао заставил Ли Гуанцзун опуститься на четвереньки и послужить ему подставкой для ног — он непременно хотел наступить на него, прежде чем соизволить встать с постели. Ли Гуанцзун стерпел это унижение: подобно собаке, распластавшись на полу, он позволил маленькому ванъе растоптать свою спину.
Его гордость явно растерли и растоптали оземь — надо полагать, та Ваза четырех духов была для него невероятно важна.
Цзин Чжао даровал Ли Гуанцзуну два часа отгула на отдых.
Правда, отправил его отдыхать не домой, а в людскую.
Сам же он поспешил в Западный двор выказать сыновнюю почтительность.
Цзин Чжао переступил порог главного зала Ланьпичжай. Женщина с высокой прической цитоу и в изысканном традиционном наряде сидела в боковой гостиной, чинно и элегантно вкушая утренний трапезу.
— Сын приветствует матушку.
Цзин Чжао подошел и по всем правилам отвесил фуцзинь поясной поклон.
Фуцзинь бросила на него косой взгляд и продолжила неспешно есть кашу, долгое время даже не приказывая ему подняться. Цзин Чжао сразу понял: матушке снова не по душе его прическа. Он тут же заговорил:
— Матушка, при дворе уже давно творится черт-те что, так перестаньте же вечно цепляться за мою макушку.
— Не смей молоть чушь! Кх-кх...
Фуцзинь зашлась в надрывном, громком кашле. С большим трудом переведя дух, она слабым, надломленным голосом произвела:
— Мы, маньчжуры, сбриваем волосы и носим косу — это завет, оставленный нашими предками. А посмотри на себя! Вылитый мальчик-служка из весёлого дома, на кого ты похож!
В прошлом году какой-то иностранный мальчишка посмеялся над косичкой Цзин Чжао, назвав её собачьим хвостом. Вспылив, он взял и состриг её. Фуцзинь с князем чуть не умерли от гнева и заставили его носить накладную косу, чтобы отрастить волосы. Он сопротивлялся до смерти, устраивая голодовки и отказываясь от воды. В конце концов, сердце матушки дрогнуло, и всё осталось как есть. К счастью, старая императрица скончалась, а влияние князя было велико, так что никто не смел сказать ему слова поперек.
— Ой, матушка... Гнев вредит здоровью.
Не дожидаясь, пока фуцзинь разрешит встать, он выпрямился — кланяться было утомительно. Скосив глаза на тарелку с белым рисом, он с улыбкой подсел ближе:
— Почему матушка сегодня ест такую пресную пищу?
С этими словами он совершенно естественно присоединился к трапезе и сунул в рот кусочек горохового пудинга, а смышленая служанка тут же подала ему палочки и чашку.
Фуцзинь вздохнула:
— Обстановка в стране напряженная, двор не выдает жалованье. Наша большая семья... если так пойдет и дальше, то в один прекрасный день...
Она не договорила, и острие её гнева снова обратилось на Цзин Чжао:
— Твое ежемесячное содержание урезано вдвое. Твои три сестры вместе за месяц тратят меньше, чем ты один. А ну признавайся, куда ты спускаешь все серебро?
— Матушка, сын всего лишь собирает антиквариат, картины и каллиграфию. Если эти вещи продать, выручишь целые горы серебра...
Цзин Чжао только и умел, что ублажать мать речами. Против сокращения содержания он ничего не имел — да и не смел возражать, смертельно боясь, что фуцзинь начнет допытываться, куда же на самом деле деваются его деньги.
Еда, выпивка, блуд и азартные игры — не хватало разве что опиума. Разве он посмел бы в этом признаться?
Мать добра, сын полон сыновней почтительности — поболтав немного, Цзин Чжао составил фуцзинь компанию за завтраком, после чего удалился.
По дороге обратно он наказал Цзи Цюаню ни в коем случае не позволять людям из Восточного двора проболтаться о том, что он привел Ли Гуанцзуна, пригрозив в противном случае продать их всех в слуги.
Целую неделю Ли Гуанцзун раболепно сносил любые издевательства молодого господина. Еда была отвратительной — тухлые супы да объедки. Спать приходилось в сырой, промозглой людской. Всего за несколько дней он осунулся и выглядел совершенно изможденным. То, что он не слег с болезнью, было лишь заслугой его крепкого здоровья.
На седьмой вечер, дочитав роман под названием Грушевые облака у изголовья, Цзин Чжао внезапно велел Ли Гуанцзуну вымыть ему ноги.
Стоит отметить, что после того самого первого раза, когда Ли Гуанцзун мыл ему ноги, он больше даже взглянуть на них не позволял. Что нашло на него сегодня, оставалось загадкой.
Комнату окутывал аромат амбры, окна были приоткрыты, и струящийся, словно вода, лунный свет, смешавшись с теплым ветерком, проникал внутрь, заставляя пламя свечей на подставке трепетать и раскачиваться.
Ли Гуанцзун стоял на коленях, прижавшись к полу, и его сильные руки тщательно массировали ступни Цзин Чжао... Внезапно, надавив на какую-то неведомую точку, он заставил тело молодого господина напрячься. Цзин Чжао тут же открыл глаза, его дыхание сбилось, став частым, а в воздухе повеяло едва уловимым, смутным жаром:
— Ли Гуанцзун...
Ли Гуанцзун поднял взгляд:
— Молодой господин.
Цзин Чжао в упор вглядывался в красивые черты лица старшего молодого господина семейства Ли. В его холодных и мрачных глубоких глазах словно таилось бесчисленное множество неведомых секретов, манящих и заставляющих непреодолимо жаждать их разгадки. Поддавшись какому-то неосознанному порыву, он приподнял ногу и протянул её прямо перед лицом Ли Гуанцзуна.
— Вытри насухо.
— Слушаюсь.
Ли Гуанцзун взял шелковый платок, лежавший на краю таза, и накинул его на подъем стопы, но не успел он начать протирать, как Цзин Чжао оттолкнул платок ногой:
— Мне нужно твое устное омовение.
Услышав это требование, Ли Гуанцзун лишь шевельнул ушами — на его лице не дрогнул ни один мускул. Он был пугающе спокоен, словно заранее знал, что молодой господин снова выдвинет такое условие.
Он молча встретил взгляд маленького ванъе. Их глаза сошлись, в тишине обмениваясь тайными знаками — казалось, каждый пытался прочесть мысли другого, и атмосфера становилась все более странной и щекотливой. Подняв руку, он обхватил пальцами щиколотку молодого господина и медленно подался лицом вперед...
Мягкое влажное прикосновение пронеслось по контуру луны, от затылка до пят Цзин Чжао пробежали мурашки. Его дыхание замерло, он инстинктивно закусил губу и чуть запрокинул голову:
— М-м... Ли Гуанцзун...
Белоснежная шея покрылась розоватым румянцем, выражение лица Цзин Чжао постепенно затуманилось, а губы беззвучно шевелились, выпуская наружу тихие, томящие стоны:
— Ли Гуанцзун...
В его голове царила пустота, все мысли улетучились. Он был не в силах сдержать рвущееся с языка имя мужчины. В свой бурный юношеский возраст он питал к мужчинам лишь дерзкие, невообразимые томления.
Ему страстно хотелось разобраться со своим тайным недугом: действительно ли он, как писалось в романах, был склонен к мужчинам? Почему он реагировал именно так на Ли Гуанцзуна, который был точно таким же мужчиной?
— Дерзость!
Громовой рев разорвал тишину у бисерной занавески:
— Вы что творите?!
Этот густой, грубый голос так испугал Цзин Чжао, что он подпрыгнул на месте. Широко распахнув глаза, он в панике едва не прикусил язык:
— А-ама... как вы вернулись...
Охваченный ужасом, он оттолкнул Ли Гуанцзун ногой и, забыв даже про туфли, соскочил с постели. Подбежав мелкими шажками, он шумно рухнул на колени, отвешивая земной поклон:
— Желаю ама благополучия.
— Что, я вернулся не вовремя?
— Н-нет, что вы, как раз вовремя.
Князь Жуй обладал мощным телосложением, толстая коса свисала по спине поверх черного парадного халата. Его свирепый взгляд вонзился в стоявшего к нему спиной Ли Гуанцзуна:
— Повернись лицом.
Ли Гуанцзун стер рукой слюну с уголка рта и неторопливо поднялся на ноги. Поворачиваясь, он излучал зловещую, мрачную ауру. Сбросив личину раболепия, которую носил перед маленьким ванъе, он чуть вздернул подбородок, а его гордый, высокомерный взгляд пронизывал холодом ненависти.
— Ты?! Ли… Ли Гуанцзун?
Князь отшатнулся в изумлении.
— Прошу молодого господина проявить милосердие и вернуть реликвию моей покойной матушки — Вазу четырех духов.
Голос Ли Гуанцзуна звучал твердо и весомо, а слова реликвия моей покойной матушки были произнесены с особым нажимом. Обращался он к Цзин Чжао, но взгляд его в упор впился в лицо князя.
Цвет лица князя слегка изменился. Он перевел взгляд на всё еще стоявшего на коленях Цзин Чжао:
— В чем дело?
Цзин Чжао чувствовал себя обиженным. Бубня себе под нос, он пояснил:
— Это Ли Гуанъи играл со мной в угадайку на Вазу четырех духов, и я выиграл. А теперь он пришел её требовать...
Бросив косой взгляд на Ли Гуанцзуна, Цзин Чжао поднялся на ноги, семенящей походкой подбежал к самому уху амы и заговорщически шепнул:
— Ама, только не подумайте чего. Я просто хотел проучить этого пса-слугу из семьи Ли, чтобы выпустить пар ради матушки.
— Верни ему вазу! — рявкнул князь.
Цзин Чжао нехотя подчинился. Не смея ослушаться приказа князя, он медленно, волоча ноги и то и дело останавливаясь, надел туфли и вышел за дверь.
Стоило Цзин Чжао уйти, как лицо князя мгновенно переменилось. Шагнув вперед, он грубо схватил Ли Гуанцзуна за воротник и свирепо вытаращил глаза:
— Если ты посмеешь затеять против Цзин Чжао хоть что-то дурное, я с тебя шкуру сдеру!
Ли Гуанцзун прищурился и холодно посмотрел на грубого мужчину сверху вниз. Протянув руку, он мертвой хваткой вцепился в запястье князя. Его пальцы сжались с такой силой, будто норовили вонзиться в плоть, суставы побелели от напряжения. Обладая безусловным преимуществом молодой силы, он дюйм за дюймом разжал пальцы князя.
— Айсингёро Фэншань, только попробуй попасться мне в руки — я устрою тебе жизнь хуже смерти.
С презрением отбросив руку князя, он размашистым шагом вышел вон.
Вернувшись из сокровищницы, Цзин Чжао увидел, что Ли Гуанцзун, словно каменное изваяние, поджидает его у ворот двора, и это зрелище вызвало у него приступ глухого раздражения.
Мысленно он выругался: повезло же тебе, пес поганый!
— Благодарю молодого господина.
— Ах ты...
Яркая даже в ночной темноте нефритовая Ваза четырех духов была зажата подмышкой у Цзин Чжао, но Ли Гуанцзун молниеносным движением перехватил горлышко сосуда, вырвал его из рук, обошел опешившего парня и удалился, не оглядываясь.
— Ах ты пёс бесчувственный! Хоть бы вспомнил о великой милости нашего юного господина!
Цзин Чжао вернулся в свою комнату. Разъяренный князь, не зная, как еще выразить досаду, уселся в главном зале и отчитал сына по первое число, строго-настрого запретив ему впредь якшаться с людьми из семьи Ли, а заодно посадил под домашний арест.
По крайней мере, пару-тройку месяцев носа из Резиденция князя Жуя он не высунет.
Глубокая ночь.
Усадьба семейства Ли располагалась фасадом на юг, прямо напротив Резиденция князя Жуя.
Если у ворот княжеского особняка грозно возвышались величественные беломраморные львы на постаментах из алмазного камня, то парадная пара позолоченных львов у входа в особняк Ли ни в чем им не уступала.
Подойдя к дверям, Ли Гуанцзун громко постучал кольцом о массивное полотно.
Дверь ему открыл его доверенный человек Ли Сы, он же начальник стражи в Лифу.
— Старший молодой господин, вы последние дни... — Ли Сы удивленно воззрился на его грубую холщовую одежду.
— Пустяки.
Ли Гуанцзун шагнул прямо во двор и на ходу бросил:
— Как отец?
Ли Сы поспешил следом:
— Всё по-старому.
— Принеси мой хлыст.
Приказам Ли Гуанцзуна Ли Сы всегда подчинялся беспрекословно, никогда не пытаясь допытываться до причин, и тут же бросился исполнять поручение.
Когда-то семейство Ли считалось одним из богатейших купеческих родов в столице, и их фамильное гнездо ничуть не уступало Резиденция князя Жуя. Разница была лишь в материалах, а общая планировка словно нарочно копировала княжеский особняк в попытке потягаться с ним. Было у них даже одно преимущество перед Резиденция князя Жуя: до княжеского особняка электричество еще не добралось, тогда как Лифу приобрела собственный генератор и подключила свет уже несколько лет назад.
Грандиозная усадьба простиралась на три оси и пять дворов, а по обеим сторонам — восточной и западной — раскинулось по шесть дополнительных флигелей. С наступлением темноты здесь зажигалось электричество, заливая всё вокруг ярким сиянием.
Ли Гуанцзун обитал в Западном дворе, в Сиюнтан.
Вернувшись два года назад из Франции, он полностью перестроил свои покои: это было сочетание китайского и западного стилей. Снаружи — традиционный сыхэюань, а внутри — французский интерьер. В главной спальне висела хрустальная люстра, полы были застелены персидскими коврами, а двуспальная кровать, диван и прочая мебель — всё было доставлено издалека, из самой Франции.
http://bllate.org/book/34256/4220618
Готово:
