Приглашение прозвучало до того покорно, что отказаться теперь — означало бы слишком сильно задеть человека. Ван Саньсяо посмотрел на Вэй Цуна, сдержанно кивнул и произнёс:
— Хорошо.
Вэй Цун мягко улыбнулся, повернулся к Вэй Гуанъяо и его свите мелких хулиганов, и его лицо мгновенно помрачнело. Вэй Гуанъяо прекрасно умел улавливать малейшие перемены в настроении: он подскочил, отвесил пинок одному из парней и завопил:
— Чего вылупились, тупицы? Живо валите отсюда! Ничтожества! Мусор! Ублюдки!
Ван Саньсяо изящно прикрыл рот платком и тихо кашлянул. Вэй Цун поднял взгляд на своего бестолкового племянника и холодно бросил:
— Кто научил тебя сквернословить? Неблагодарная тварь, ты испортил Третьему господину всю ночь, и думаешь так просто сбежать?
Хулиганы тут же остановились на бегу, семенитками вернулись назад, заискивающе закивали:
— Третий господин, вы человек великой души, не судите нас строго. Считайте, что мы просто пукнули — пхэ, и растворились в воздухе…
Вэй Цун нахмурился, и Вэй Гуанъяо тут же влепил парню затрещину:
— Это как ты с Третьим господином разговариваешь?
— Да ладно, — отмахнулся Ван Саньсяо. — Валите.
— Спасибо, Третий господин, спасибо, господин Вэй… — хулигана от удара качнуло, и он кубабарой покатился прочь.
Вэй Гуанъяо с заискивающей улыбкой подбежал к Вэй Цунu, демонстрируя разрисованную всеми цветами радуги физиономию, и капризно протянул:
— Седьмой дядя, посмотри, у меня вся одежда в грязи. Разве не стыдно идти рядом с вами в таком виде?
— И что же? — невозмутимо поинтересовался Вэй Цун.
— Так, может, отправим молодого господина Вэй домой? — с интересом подхватил Ван Саньсяо, очистил фисташку и сунул её в рот Вэй Гуанъяо. Озарившись очаровательной улыбкой, он добавил: — И какой тогда смысл нам с твоим Седьмым дядей ужинать вместе?
Вэй Гуанъяо механически зажал зубами фисташку, а его губы случайно коснулись ледяных пальцев Ван Саньсяо. Его всего словно прошибло током: уставившись прямо в смеющиеся глаза и тонкие губы, он почувствовал, как щеки заливает румянец.
Брови Вэй Цуна слегка сошлись на переносице.
Ван Саньсяо не придавал этому никакого значения. Ласково похлопав Вэй Гуанъяо по щеке, он произжал голосом, от которого веяло холодом:
— Мелкий ублюдок, даже не думай о побеге. Ты испортил мне ночь прекрасного отдыха — насколько же широкой должна быть моя душа, чтобы позволить тебе порхать на свободе?
Вэй Гуанъяо кипел от негодования. Повернувшись к Вэй Цунy, он уже хотел было пожаловаться, как вдруг заметил, что его Седьмой дядя смотрит на Ван Саньсяо с таким сосредоточенным вниманием… Эту искорку в его глазах, пожалуй, можно было назвать… нежностью?
Твою мать! Что я сейчас обнаружил?!
Вэй Цун привёл обоих в частный ресторанчик и заказал сплошную сладко-липкую всячину: бульонные пельмени, суп из красной фасоли с шариками из рисовой муки, таро в сахарном сиропе с ароматом османтуса.
Вэй Гуанъяо с унылым видом уставился на стоявшую перед ним корзинку с пельменями, острее чем когда-либо ощутив всю суть фразы кусок в горло не лезет. Ладно ещё еда не по вкусу — в конце концов, можно вернуться домой и попросить прислугу приготовить что-нибудь нормальное. Но этот Ван Саньсяо, сидевший напротив, был просто ходячим показушником! Он же совершенно не умеет вовремя сглаживать углы!
— Гуанъяо, — негромко произмолвил Вэй Цун, — в последнее время ты стал непозволительно дерзок. История с кражей картины ещё не замялась, а ты посмел среди ночи перехватить Третьего господина. Между прочим, он почётный гость твоего деда. Если я пожалуюсь Старшему в роду, твоей вольнице придёт конец.
Услышав это, Вэй Гуанъяо жутко обиделся. Он сдёрнул с себя верхнюю одежду, ткнул пальцем в синяки и ссадины на рёбрах и заорал:
— Это я ещё ему не жаловался! Да эта падла меня вот так отлупасила!
Ван Саньсяо заглянул через стол и всплеснул руками:
— Ой-ой-ой, какое зрелище, просто сердце кровью обливается! Посмотри на эту нежную кожицу, и надо же было так изуродовать себя, ццц…
Вэй Гуанъяо от неожиданности подавился воздухом, а внутри у него всё клокотало от ярости: Какого чёрта ты строишь из себя невинную овечку? Да это же ты сам меня избил!
— Гуанъяо, оденься, — велел Вэй Цун. — Третий господин великодушен и прощает твои безобразия. Почему до сих пор не извинился?
Ван Саньсяо восседал невозмутимо, словно будда на лотосовом троне, и улыбчиво наблюдал за происходящим, даже не думая делать вид, будто хочет отговорить Вэй Цуна.
— … — Вэй Гуанъяо с горькой обидой натянул рубашку обратно и пот ушибленное место. Мысленно он думал: уж не подсыпали ли Седьмому дяде какое зелье, раз он так отчаянно гнёт палку в чужую сторону? Обязательно нужно будет пожаловаться отцу, чтобы тот как следует прижал этого Седьмого братца в делах.
Благородный муж мстит за обиду и десять лет спустя. Утешив себя этой мыслью, Вэй Гуанъяо взял бокал вина и, скривясь от внутреннего сопротивления, выдавил:
— Третий господин, я был неправ. Глаза есть, а гору Тай не разглядел. Вы человек широкий, не держите зла, выбросьте это из головы.
Ван Саньсяо бросил на него косой взгляд и прохладно отозвался:
— Вообще-то, это я был неправ. Разве может молодой господин семьи Вэй, столь благородный человек, извиняться перед каким-то ничтожеством вроде меня?
Вэй Цун прикрикнул:
— Гуанъяо, если извиняешься, делай это как положено! Встань!
— !!! — Вэй Гуанъяо едва не лопался от переполнявшей его злости. С мрачным выражением лица он поднялся, подошёл к Ван Саньсяо, согнулся в поклоне, преподнёс бокал вина и заискивающе выдавил:
— Третий господин, я осознал свою вину…
Ван Саньсяо с абсолютно невозмутимым видом подцепил палочками пельмень, надкусил краешек и принялся с аппетитом втягивать обжигающий бульон. Затем он очень элегантно и вежливо обратился к Вэй Цунy:
— Все знают, что, когда ешь суп-пельмени, нужно придерживаться правила: легонько приподними, плавно перенеси, сначала открой окошечко, а потом пей бульон. Но на практике это не так-то просто. Ведь настоящее искусство приготовления пельменей требует тончайшего теста, обильной начинки и наваристого сока. Иные мастера делают тесто тоньше бумаги, и стоит во время трапезы чуть-чуть оплошать, как кожица рвётся, и весь драгоценный бульон вытекает наружу. А это, знаете ли, поистине до слёз обидно.
Вэй Цун тоже подцепил палочками пельмень. Тесто прилихло к соломенному коврику в пароварке, но он слегка покачал пельмень за хвостик, с лёгкостью отделил его, опустил в соусницу с уксусом и с улыбкой произнёс:
— Похоже, это заведение и впрямь неплохое. Тесто действительно тонкое, но поднимается легко и не рвётся.
— Тут всё зависит от мастерства повара, — Ван Саньсяо неторопливо доел пельмень, зачерпнул ложечку таро в сахарном сиропе и только тогда, будто бы впервые заметив стоящего рядом парня, удивленно воскликнул: — Ой, молодой господин Вэй, а чего это вы у меня над душой стоите? Еда не по вкусу?
— Нет-нет, еда отличная, — Вэй Гуанъяо давил в себе ярость, сглатывая горькие слёзы, и протянул вино вперёд, фальшиво льстя: — Как вам трапеза, Третий господин?
Ван Саньсяо с самым доброжелательным видом принял бокал:
— Раз уж завтрак оплачен господином Вэй, он просто обязан быть великолепным.
Он сделал глоток и восхищённо протянул:
— И вино с ароматом османтуса, с выдержкой к зимнему солнцестоянию!
— Зимнее солнцестояние важнее Нового года, — миролюбиво пояснил Вэй Цун. — Хозяин этого ресторанчика родом из Сучжоу, каждый год около этой поры он ставит вино.
Вернувшись на своё место и прислушиваясь к разговору этих двоих, Вэй Гуанъяо едва не скрипел зубами от кислоты. С мрачным видом уставившись на фальшивую улыбку Ван Саньсяо, он лихорадочно соображал, как бы побольнее отомстить этому гадёнушу. Такое неслыханное унижение — да разве настоящий муж стерпит подобное? Ну погоди!
Умяв последний кусочек таро, Ван Саньсяо отложил ложечку:
— Благодарю господина Вэй за угощение.
— Главное, чтобы тебе понравилось, — тихо ответил Вэй Цун, вглядываясь в глаза собеседника. — Провозился всю ночь, устал, наверное? У тебя глаза красные.
Ван Саньсяо потёр веки:
— Пустяки, потом закапаю капли.
Вэй Цун неожиданно и невпопад легко усмехнулся:
— А этот красноватый оттенок тебе к лицу. Глаза и вправду стали похожи на цветы персика.
Движения Ван Саньсяо замерли.
Лицо Вэй Цуна внезапно омрачено тенью досады. Атмосфера в отдельном кабинете начала холодеть, и он с некоторым смущением перевёл тему:
— Картина Хуаянь бяньсян ту цзюань работы Ли Гунлиня времён династии Сун, которую ты помог приобрести… Отец от неё в полном восторге, всё нахваливает и просит в очередной раз передать благодарность тебе и Восьмому мудрому вану.
— Ах, вот как, — рассеянно бросил Ван Саньсяо, бросив взгляд на уставленный грязной посудой стол. — Ну… раз мы закончили, пожалуй, пора сматывать удочки… Эм, как-нибудь в другой раз я снова приглашу тебя пообедать.
— Хорошо, хорошо.
У входа в ресторан их пути разошлись. Проводив глазами Бентли Ван Саньсяо, который растворился в потоке машин, Вэй Цун резко развернулся и, не удостоив Вэй Гуанъяо даже взглядом, зашагал к своей машине.
Вэй Гуанъяо семенил следом, с недовольством ворча:
— Седьмой дядя, с чего это тебе перед Ван Саньсяо рассыпаться в любезностях? Этот показушник держится лишь потому, что его отец нанял пару хороших телохранителей! Подумаешь, великие птицы! Обычные перекупщики антиквариата, сутенёры по сути. С каких пор они смеют качать права перед нашей семьёй?
К чёрному каену, плавно скользнувшему к тротуару, подошёл Вэй Цун. Взявшись за ручку двери, он обернулся и недоумённо посмотрел на него:
— Ты чего добиваешься?
— Ничего особенного. Будь спокоен, я дел напролом не натворю. Разве он не собирался отрезать мне пипирку? — Вэй Гуанъяо сплюнул на землю и злобно процедил: — Этот барин доберётся до его задницы! Твоя мать! Посмел так меня унизить — если не отомщу, не зваться мне человеком… А!
Не успел он договорить, как на него обрушилась мощная волна силы. Вэй Гуанъяо за горло прижали к машине, и лицо его мгновенно побелело от ужаса.
Пальцы Вэй Цуна сжались мёртвой хваткой. Наклонившись к самому его лицу, он тяжело дышал, а от его фигуры исходило мрачное, удушливое давление.
— Се… Седьмой… — испуганно завращал глазами Вэй Гуанъяо. Горло было пережато, издать ни звука не удавалось, и с леденящим страхом он осознал, что в глазах всегда молчаливого и мягкого Седьмого дяди вспыхнула самая настоящая жажда убийства.
Это пугающее преображение длилось всего секунду. Вэй Цун постепенно разжал пальцы, достал из кармана пиджака шёлковый платок и принялся невозмутимо вытирать ладонь, тихо произнеся:
— Ван Саньсяо — не тот человек, которого тебе дозволено трогать. Не ищи гибели собственными руками.
Вэй Гуанъяо был до смерти перепуган. Побледнев, он отшатнулся назад: в то мгновение угроза смерти стояла так близко, что даже когда его колотил и валял по полу сам Ван Саньсяо, он не испытывал такого отчаянного ужаса. Он со страхом и недоверием воззрился на Вэй Цуна, словно тот внезапно сошёл с ума.
— Мм? — Вэй Цун поднял веки и равнодушно посмотрел на него. — Запомнил?
— За… запомнил, — задрожав, закивал Вэй Гуанъяо.
— Вот и отлично, — Вэй Цун окинул взглядом его растрёпанный и жалкий вид. — Я велел отогнать твою машину в ремонт, быстро забрать её не получится. Так что посиди-ка эти дни тихо.
Вэй Гуанъяо ещё не до конца отошёл от шока. Он отчаянно закивал на любые слова, страшась хоть чем-то разгневать дядю и снова схлопотать удушающий захват.
— Возвращайся домой, — Вэй Цун швырнул платок ему в лицо, уселся в салон и с грохотом захлопнул дверь. Каен бесшумно сорвался с места и вихрем исчез из виду.
В ноздри ударил едкий запах выхлопных газов. Вэй Гуанъяо резко опомнился, сдёрнул с лица платок и подумал: неужели всё случившееся было сном? Боже мой, с чего вдруг Седьмой дядя… Да он… он и правда тронулся умом!
С брезгливостью швырнув платок на асфальт, Вэй Гуанъяо зашагал прочь, но вдруг замер на полушаге. Будто под воздействием неведомой силы, он вернулся назад, поднял платок и, глядя на безупречно чистую ткань в своей ладони, ощутил, как в груди зародилась смутная тревога. В какую эпоху живём, а Седьмой дядя всё таскает с собой такую вещь… Стоп, у Ван Саньсяо ведь тоже есть эта странная привычка…
Пальцы на ладони сжались в кулак, и он мысленно выругался: да они тут все с ума посходили!
http://bllate.org/book/34155/4206054
Готово:
