Я бросился вперед, чтобы защитить упавшую на пол маму, а бабушка с дедушкой, услышав шум, тоже прибежали. Воспользовавшись тем, что из-за слишком резкого движения отец потерял равновесие и пошатнулся, я вытащил иглу из маминой руки и зажал рану своей одеждой. Мама лежала неподвижно, на ее лице не было ни единого выражения — я знал, что у нее снова начался приступ. Каждый раз, когда отец избивал ее, у нее случались приступы, иногда они длились несколько часов, а самый долгий продолжался пять дней.
Я потянул маму за руку, пытаясь поднять ее, но тут же тяжелая нога отца обрушилась мне на бок. От мощного удара мы с мамой вместе рухнули вперед, мой нос ударился о мамину грудь, а глаза накрыло тканью. Хотя прямо позади меня находились проржавевший острый угол железной кровати и твердый пол, я почувствовал лишь то, что меня подхватило что-то мягкое, и мне совсем не было больно.
Когда я поднялся, то обнаружил, что мама, которая должна была быть полностью оцепенение, обнимает меня обеими руками, в то время как сама она упала на наклонную крышу, затем ударилась о каркас кровати и скатилась по нему на пол.
Отец занес ногу для нового удара, и я снова бросился вперед, заслоняя его собой. Мама снова вернулась в оцепенелое состояние, не способная ничего сделать, и казалось, будто ее защита секунду назад была лишь моим мимолетным наваждением.В этот момент дедушка с бабушкой наконец вбежали на чердак. Схватив отца с двух сторон, они долго уговаривали его на все лады, пока тот, ради ребенка во чреве матери, наконец не согласился прекратить драку.
Отец продолжал сквернословить, но вдруг согнулся пополам и изверг на пол огромную лужу желчи, после чего его тело обмякло, словно в нем не осталось костей. Поддерживаемый дедушкой и бабушкой, он спустился вниз и ушел спать в свою комнату.
Когда все ушли и снизу донесся отцовский храп, я наконец осмелилась подняться. Я помогла маме дойти до кровати и усадила ее, принесла таз с водой, чтобы отмыть раны, а затем достала из дедушкиной аптечки мазь для наружного применения и бинты, чтобы перевязать ее.
В молодости дедушка был учеником деревенского лекаря, и целебная мазь досталась ему по наследству от того знахаря — она помогала отлично, но при первом нанесении сильно пекла. Мама все так же неподвижно сидела, уставившись пустым взглядом перед собой, словно ее душа уже унеслась в иной мир, случайно оставив здесь пустую оболочку, превратившуюся в боксерскую грушу, которую каждый может избить и бросить на землю.
Вчера я ужасно устала и была совсем не в настроении писать дневник. Я осталась на чердаке, чтобы побыть с мамой, и так, обнимая ее, проспала всю ночь.
Ребенок в мамином животе ничуть не пострадал — я даже смутно расслышала булькающие звуки шевеления плода. Я ненавидела его за такую живучесть.Сегодня ближе к полудню неожиданно вернулась тётушка. Обняв бабушку, она горько заплакала и стала жаловаться, что муж к ней плохо относится. Стоило ей приготовить пойманную дедушкой рыбу в кисло-остром супе, а не в том пресном бульоне, какого хотел муж, как тот мгновенно рассвирепел, перевернул стол, со всего маху залепил тётушке пощёчину и вдобавок вылил на неё весь кипящий суп.
Тётушка проплакала дома всю ночь, чувствуя, что больше не может это терпеть, и спозаранку отправилась в путь, надеясь разыскать своих маму, папу и брата, чтобы они заступились за неё.
Стоило отцу услышать об этом, как он взбесился и принялся яростно стучать по столу, на чём свет стоит костеря зятя. Бабушка тоже расплакалась и, гладя ожоги на обнажённой руке тётушки, беспрестанно вздыхала.
Вскоре все они единогласно решили помочь тётушке и вместе отправиться к её мужу потребовать объяснений.
Наш дом не станет терпеть такого мерзавца, который смеет так издеваться над людьми! — заявил отец.
И вот они грозной толпой вывалились за порог, прихватив с собой наточенный до остроты тесак для заготовки дров. Судя по их решительному виду, тётушку ждало немалое потрясение, а её мужу определённо не поздоровилось бы.
Глядя, как они спешно уходят, и замечая, как на лице тётушки постепенно проступают радость и гордость, я, как её племянница, вроде бы тоже должна была радоваться, но на душе у меня было лишь горькое чувство несправедливости.
Отец ругал зятя, заявляя, что тот не смел поднимать руку на тётушку и что он последний мерзавец. Но тогда чем же были вчерашний вечер и все те бесчисленные разы, когда он бил меня и маму?
Неужели боль меня и мамы ничего не стоит? Неужели в их глазах мы с мамой вовсе не родные люди? Стоило тётушке заплакать, как все вокруг заговорили о том, как отвратителен её муж. Но когда плачем мы с мамой, почему никто не называет отвратительным отца?
У меня в голове не укладывалось, и чем больше я думала об этом, тем страшнее мне становилось. Мне хотелось плакать и одновременно тошнило.
Мне жутко не нравилось это состояние, а плакать не хотелось тем более. Мне нужно было заняться хоть чем-нибудь, чтобы отвлечься от дурных мыслей.
Я заметила, что бабушка ушла в такой спешке, что забыла взять ключ от чердака. Сначала я подоила домашнюю козу, достала из курятника два яйца, сварила всё это вместе, а затем поднялась наверх и отперла чердак, который бабушка заперла ещё рано утром.
Я думала, что после вчерашней отцовской жестокости мама не поправится так быстро, но, распахнув дверь, увидела, как с кровати сорвалась белая тень, протиснулась в щель между железными прутьями решётки на окне и выбежала на черепичную крышу.
Это была кошка — совсем крошечная и худая, лишь ненамного крупнее полевой мыши. Солнечный луч как раз упал на её спинку, и вся её чистая белая шерстка вздыбилась, ярко сверкая на свету.
Я перевела взгляд с уличного котёнка на маму, сидевшую у края кровати. На её лице всё ещё застыла улыбка, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь прочные железные прутья решётки, падал на неё так, что её лицо тоже словно излучало сияние.Чердак был очень маленьким, крыша по обеим сторонам сходилась под крутым уклоном. Стоять здесь можно было лишь на небольшом пятачке от двери до маленького окошка, а после установки железной кровати для стола и стульев уже не оставалось места. Взрослый человек мог дойти до окна только согнувшись в три погибели и боясь задеть электрическую лампочку, висевшую прямо посреди потолка.
Мама была выше папы, но большую часть времени ходила сгорбившись, и я редко видела её выпрямившейся. Раньше я не понимала почему, но теперь, стоя на этом тесном чердаке, кажется, начала догадываться. Удары головой о крышу причиняли боль, отцовские затрещины и пинки тоже отзывались болью — а о чём думала мама, когда её впервые заперли здесь?
Наверное, если бы она не заставила себя одурманеть или сойти с ума, выжить было бы просто невозможно.
Я поставила яичный заварной крем с козьим молоком на маленький чёрный деревянный столик в ногах маминой кровати — это была единственная мебель в комнате, помимо кровати и ночного горшка. У деревянного стола не хватало кусочка на одной из ножек, обнажая первоначальный цвет древесины: это случилось вчера вечером, когда папа в сердцах пнул его так, что тот отлетел и ударился о пол.
На столе также стояла маленькая пиала с какими-то мясными обрезками. Я вспомнила, что это был мамин вчерашний ужин. По идее, бабушка должна была забрать его ещё утром, но из-за прихода тёти она об этом забыла.
Мама оставила свой собственный ужин, чтобы покормить котенка.
Пожалуй, от заварного крем с яйцом исходил такой аппетитный аромат, что сбежавший было котёнок снова вернулся к окну, протиснулся сквозь прутья решётки, по каркасу кровати подошёл к маме, припал на передние лапы, вытянул шею и замер, не отрывая глаз от испускающей пар пиалы.
Мама погладила котёнка по голове, а затем посмотрела на меня. Я показала ей жестом, что всё в порядке, и тогда она зачерпнула большую ложку заварного крема, немного остудила его, положила в маленькую пиалу и поставила перед котёнком.
Котёнок сначала принюхался, а потом принялся жадно уплетать еду, набрасываясь на неё и одновременно жалобно и довольно мяукая.
На лице мамы снова появилась улыбка. Мамины глаза, как и мои, были очень-очень чёрными, но её глаза были больше моих, и я увидела в них отражение котёнка, а затем и своё собственное.
Мама поманила меня рукой, давая понять, чтобы я тоже села поближе. Котёнок, видимо, уже понял, что я не замышляю дурного, и совсем меня не боялся: он даже сам приподнял голову, чтобы коснуться моей руки, и замурчал.
Тогда я тоже улыбнулась, поглаживая котенка по шёрстке, и в сердце вдруг хлынула волна тепла — хотя солнце уже скрылось, это место больше не казалось мне мрачным и холодным.
Мама обняла меня, положив правую руку, обмотанную бинтами, мне на плечо, и мягко провела ладонью по моим волосам.Я спросил маму, откуда взялся этот котёнок. Мама ответила, что три дня назад услышала кошачье мяуканье за окном — оно раздавалось совсем близко. Она вынесла кусочек мяса, и котёнок тут же выскочил из укрытия и проглотил его целиком. Она бросила еще раз — котёнок съел. Еще раз — и снова съел. С каждым броском котёнок подбирался всё ближе к чердаку, и к тому моменту, когда всё мясо из маминой миски оказалось у него в животике, они уже сами собой стали друзьями.
У этого котёнка были зелёные глаза и абсолютно белоснежная шерстка. Шерсть была слегка длинноватой, и когда она топорщилась, котёнок становился похож на одуванчик. Расправившись с яичным заварным кремом, котёнок сладко потянулся, забрался к маме на колени, свернулся клубком и тут же заснул.
В деревне многие держали кошек, но те взрослые коты и кошки обычно не обращали на меня никакого внимания, так что я впервые в жизни оказался так близко к кошке.
Он мне очень понравился, и я спросил маму, дала ли она ему имя. Мама вдруг замолчала, покачала головой и посмотрела на меня очень серьёзным взглядом.
От этого взгляда мне стало немного не по себе, а затем я услышал её голос:
— Имя — это узы, а ещё и ответственность. Если не принял твёрдого решения быть рядом долгое время, не стоит давать имя просто так.
Мама говорила очень тихо; её тон был похож на то, как она читала стихи, или скорее напоминал учительницу Ли на уроке — так, что каждое слово западало в душу и врезалось в память.
Я полупонимающе кивнул. В этот момент котёнок перевернулся на спину, обнажив белый животик.
Я погладил его мягкий живот, и на сердце у меня вдруг скребнули кошки.
Я не знал настоящего маминого имени. Я знал лишь, что её фамилия Юэ, и все обычно звали её Сяохун, но это было не настоящее её имя. Бабушка говорила, что её так прозвали потому, что, когда она появилась здесь, на ней была надета красная рубашка.
Мама никогда не соглашалась назвать мне своё истинное имя и никогда не звала меня по полному имени, а только — Наньнань.
Моё имя придумал дедушка, он назвал меня Ван Панцзай, где «зай» означает мальчик.
Панцзай и Сяохун — оба имени были даны наобум, и ни одно из них мне не нравилось.
Если бы имя мне выбирала мама, как бы она меня назвала? Я не мог догадаться, но думал, что уж фамилия точно была бы не Ван.
Когда я вырасту, я сменю имя и возьму мамину фамилию.
Под этим новым именем я окажусь в новом месте, завяжу много новых знакомств и проживу жизнь, совершенно не похожую на нынешнюю.
Наступит ли такой день?
Я очень этого ждал, но всё, чего я ждал, никогда не сбывалось.
Дневник Вэнь Синхэ (часть вторая)
— 31 января 2027 года —
Сегодня Сяонань, и Юэ Гуаньшань заболела.
Пару дней назад я ездил в город S. Когда мы созванивались, я расслышал у неё кашель, но она сказала, что это всего лишь легкая простуда, и сумела меня провести.
http://bllate.org/book/34146/4204811
Готово:
