Тусклый свет пробивался сквозь щели жалюзи и падал на проворные руки Сяо Фуиня:
— Эй, Чжоу Ла! Куда это Чжу Цн водил тебя сегодня утром?
— Ходили завтракать.
— И что ел?
— Забыл, лапшу с фрикадельками, приторная до ужаса.
— Ха-ха, а ещё? Куда ещё ходили?
Чжоу Ла прислонился к косяку двери, вспоминая:
— Говорил, хочет отвести меня в храм — помолиться, чтобы я успешно сдал экзамены, но я не захотел идти.
— Почему не захотел? В храм Манмо, что ли? Он невероятно сильный! Этот запах благовоний чувствуется ещё только когда на Голливуд-роуд сворачиваешь.
— В следующий раз, — отмахнулся Чжоу Ла. — К тому же я уже всё сдал, теперь молиться поздно.
— Какой же ты легкомысленный. С малых лет такой: если что-то задумал, девятью волами с места не сдвинешь, а если не хочешь делать — никакие уговоры не помогут.
— Это называется: смелость вкупе с расчётом.
— Это называется: упёртый баран, который во всём стоит на своём! — рассмеялся Сяо Фуинь.
— Ах да, принеси-ка мой кошелёк.
Чжоу Ла послушно вышел, обошёл комнату, нашёл нужную вещь и протянул ему.
— Пересчитай, сколько там денег?
Чжоу Ла ловко пересчитал купюры и доложил:
— Тысяча пятьсот, и ещё несколько монет.
— Забирай всё. Если снова некому будет тебя покормить, не забывай сам ходить в кафе, — заботливо напутствовал Сяо Фуинь.
— Мама дала мне денег, когда уезжала. — Чжоу Ла захлопнул кошелёк, не слишком желая их брать.
— Сянгүйскими долларами пользоваться удобно, к тому же тетя есть тетя, раз я даю — бери. — Сяо Фуинь вонзил тесак в разделочную доску так, что он замер вертикально, и повернул кран с водой. — Не хватит — ещё попросишь, понял?
Тогда Чжоу Ла перестал отказываться, тихонько протянул «угу» и сказал:
— Спасибо, братец.
— Теперь догадался братом назвать?! — Сяо Фуинь обернулся, собираясь отвесить ему пинка.
Младший брат отпрыгнул назад, уворачиваясь, и простодушно рассмеялся с глуповатым видом:
— Хе-хе.
Поздней ночью, когда всё погрузилось в мёртвую тишину, Чжоу Ла лежал на кровати пластом и одновременно переписывался с одноклассником в мессенджере.
Ужин оказался слишком плотным, и даже после чистки зубов во рту всё ещё отчётливо отдавалось рыбой. Украдкой пустив шептуна, он повернулся на бок, давая воздуху рассеяться в пространстве, выждал несколько секунд и снова лёг на спину.
Столь поздно, а Чжу Цн всё ещё не вернулся.
Чжоу Ла снова перевернулся с боку на бок, чувствуя себя рыбой на разделочной доске в базарный день: всего два дня прошло, а он уже из-за какого-то безымянного тесака для рыбы ворочается с боку на бок, истекая кровью.
Подавив тоскливое вздыхание, он выключил телефон и вдруг услышал звук открывающейся двери внизу. Резко вскочив, он босиком соскочил с кровати.
Приоткрыв дверь комнаты, он услышал голоса. Опустив взгляд, он заметил Чжу Цна, стоявшего у главного входа; мятая-перемятая майка Сяо Фуиня на мгновение мелькнула у дверей и скрылась.
Чжу Цн поднял голову, их взгляды встретились.
— Снова не спишь?
— Мм… Это Сяо-эр уходил?
— Мм. — Чжу Цн закрыл дверь.
На нём была белая рубашка из более мягкой ткани, чем та, в которой Кевин ходил на работу. Воротник расстёгнут на две пуговицы, полы ткани послушно расходились в стороны, и сила притяжения ровно фиксировала их в симметричных положениях, обнажая хрупкие ключицы Чжу Цна, изящные, как изделие из благородного белого фарфора.
Взгляд Чжоу Ла скользнул ниже, и он обнаружил, что сегодня в руках у того нет цветов.
И гитары за спиной тоже не было.
— Ты сегодня не ходил на подработку?
Чжу Цн пил воду у стола, его кадык быстро качнулся пару раз — он ужасно мучился жаждой.
— Ходил.
— А, — смущенно отозвался Чжоу Ла.
Лунный свет сегодня был ярче, чем вчера. Осушив стакан, Чжу Цн рухнул на диван, откинул голову назад и, сидя в лунном сиянии с закрытыми глазами, о чём-то думал.
Спустя мгновение — на самом деле прошло совсем немного времени, просто Чжоу Ла тянулось томительно долго — он нарушил молчание:
— Ты сегодня не принёс цветов.
— Выбросил. — Кончики волос Чжу Цна едва заметно шевельнулись, а тень на полу казалась продолжением его неестественно вытянутой шеи.
— Почему выбросил? — не унимался Чжоу Ла.
— А почему бы и нет?
Он услышал, как тот тихонько усмехнулся.
— Боюсь, что Кевин мне все мозги прожужжит, — Чжу Цн открыл глаза, и его ясный, чистый взгляд, подобно звонко поющему морскому чайке, влетел в сердце Чжоу Ла. — Разве не ты сегодня говорил, что в следующий раз не станешь мне помогать? Неужели мне не спасать себя самому и не искать выхода?
Чжоу Ла слегка смутился, опустил голову и совсем тихо пробормотал:
— Я думал, ты не слышал…
— Что ты там опять бормочешь, малыш?
— Я… — Чжоу Ла потерял дар речи, на пару секунд замер, а затем торопливо нашёлся: — Я говорю, кому это ты так нравишься, что тебе каждый день цветы носят?
Сказав это, он тут же пожалел, крепко сжал руки за спиной и мысленно обругал себя за болтливость.
Задрав подбородок, он неуклюже сменил тему:
— Не называй меня малышом.
— Тц, да желающих мне угодить… — Чжу Цн зевнул и, словно лишённый костей, сполз ещё ниже, лениво протянув: — Пруд пруди.
— Маль-чиш-ка, — по слогам подчеркнул он.
Чжу Цн вёл себя как прожжённый циник и волокита, демонстрируя безразличие к кому бы то ни было, но упустил из виду одну вещь: раз уж речь зашла о малыше, то дети больше всего любят допытываться до правды.
Чжоу Ла спустился вниз, неизвестно когда оказавшись прямо у него за спиной, и зловещим голосом произнёс:
— Например?
Ворвавшись в Цзиньсэ
Чжу Цна перехватили на полпути в Цзиньсэ.
Какой-то мужчина в тёмных очках отвёл его в ледяную чайную Баоцин. Стоял знойный летний день, но внутри заведение пустовало.
Яо Сань сидел в одиночестве; он ещё не успел переодеться после занятий боевыми искусствами, и тёмно-серый халат не мог полностью скрыть кровожадную ауру. Лишь подойдя ближе, можно было разглядеть проступающий на ткани тёмный узор вышивки с синим драконом — всё благодаря витражному окну на боковой стене чайной с изображением солнечного бога Аполлона.
Засучив рукава и обнажая завязанную на запястье красную нить, он невозмутимо потягивал чай в игре разноцветных послеполуденных лучей.
Из нодика исинского чайника в форме лепестков ромбической сливы струйкой полился чай, распространяя вокруг освежающий, пьянящий аромат. Чжу Цн сел напротив него, а на его месте стоял только что приготовленный солёный лимонный Севен-Ап.
— Почему мы встретились здесь? — Обычно они виделись в Цзиньсэ, к тому же днём он редко заставал этого человека.
Яо Сань взмахом руки велел охранникам удалиться, широко раскинул ноги в уверенной позе и приподнял подбородок, глядя на Чжу Цна, но задал вопрос о другом:
— Был там?
Брови Чжу Цна невольно нахмурились:
— Ты следишь за мной?
— Я забочусь о тебе. — Яо Сань беспечно покачал головой, улыбаясь открыто и бесстыдно. — Я должен знать о каждом твоем шаге, это ради твоего же блага.
— С какой стати? — Чжу Цн вздернул брови, сделав через соломинку большой глоток прохладной жидкости, и холодно бросил: — Кто ты мне такой?
— Кем ты захочешь меня видеть, тем я и буду.
— А если я не хочу?
Яо Сань лишь усмехнулся, ничего не ответив. Спустя время, равное заварке чая, он небрежно разгладил рукав:
— Наступит день, когда ты захочешь, А-Цин.
Величайшая банда Сянгана Хунцзи процветает с прошлого века по сей день. Нынешний её главарь Хун Юншэн уже в преклонном возрасте, у него трое детей — двое сыновей и дочь. Младший родился, когда его мать умирала в родах; обуреваемый горем и гневом, Хун Юншэн перерезал повитух и нескольких врачей. Той ночью дом номер 12 по Бэткай-роуд омылся кровью: жизнь за жизнь, и ещё несколько душ невинно убиенных упокоились рядом.
Яо Сань родился среди крови и с самого рождения носил печать кровавого проклятия. В память о любимой жене Хун Юншэн велел дать мальчику фамилию матери — именно поэтому многие даже не догадывались, что тот самый грозный Третий Господин с улицы на самом деле был младшим сыном семьи Хун.
Кто знает, было ли это предопределено с рождения, но в начале этого века Хунцзи, следуя веяниям времени, перевела большую часть бизнеса из тени на свет, превратившись в солидные предприятия в сфере недвижимости и индустрии развлечений, управление которыми доверили старшему сыну Хун Лицзи. Вторая сестра ещё в юности уехала учиться за границу и всецело отдала себя науке, неизменно презирая семейный бизнес; обосновавшись в Лос-Анджелесе, она только и делала, что преследовала возвышенные научные идеалы, и возвращение домой на Рождество раз в год было максимальной уступкой с её стороны.
Тем не менее, в глубине души Хун Юншэна всё ещё тлела уличная жестокость прошлого века: он не забывал, как поднимался с самого дна до нынешнего богатства и положения. К счастью, младший сын, больше всех похожий на мать, оказался молодцом — Яо Сань с детства безмерно уважал отца и всей душой стремился приумножить семейную славу.
Поэтому в Хунцзи дела обстояли так: светская сторона оставалась за Хун Лицзи, а теневая принадлежала Яо Саню. На первый взгляд казалось, что старейшина благоволит старшему сыну, но на самом деле львиная доля дел держалась на скрытых глубоко под землей мощных корнях. Старожилы Хунцзи прекрасно знали: истинный наследник — это на самом деле Яо Сань.
Однако старый главарь лично не объявлял о передаче власти, поэтому все продолжали сохранять видимость мира, разыгрывая из себя любящих братьев.
Чжу Цн не знал его истинного происхождения. Хоть в Сянгане и ходила старая поговорка: полиция управляет бандами, а банды управляют Сянганом, но кем бы ни были Хунцзи или Яоцзи, обычному мелкому мафиози он был не по зубам. В конце концов, в глазах этих свирепых головорезов не существовало понятий морали, чести или нравственности, а деньги, статус и красивое тело были лишь предметом для торга и знаком личных заслуг.
Даже если завтра суждено умереть насильственной смертью, сегодня вечером они будут предаваться утехам на ложе красавиц.
Вся жизнь Чжу Цна изначально была чужой волей, а его никнейм — ломаный грош. Раз уж неизбежно, то и бежать некуда.
Только вот после ухода Яо Саня кто-то подошел, чтобы забрать оставленную им чайную чашку. Из-за охвативших его смятения и гнева Чжу Цн сначала не успел разглядеть предмет, но теперь, вглядевшись повнимательнее, он осознал всю необычность этого исинского чайника в форме ромбических лепестков сливы.
Носик в виде лепестка, плавный изгиб линии переходов — все линии пересекались в одной точке от вершины дуги до самого дна с абсолютной точностью. Это была работа мастера Цяня, чьё имя гремело на весь мир, а изделия ценились на вес золота.
Чжу Цн учился в Первой в Азии школе коммуникаций, среди его сокурсников было немало богатых и влиятельных людей. В прошлом семестре один студент сингапурского происхождения во время перерыва листал присланный аукционным домом рекламный буклет прямо за его партой и, указывая на изображенный там исинский чайник, жаловался на несбыточную мечту. К сожалению, цена оказалась астрономической, и на торгах Кристис за него просили едва ли не меньше двух миллионов сянганских долларов.
Тогда Чжу Цн, доедая дешёвый комплекс из четырёх сокровищ в столовой AC1 Городского университета, воспринял эти стенания лишь как капризы богача, летающего в облаках, а в душе молча подсчитывал, как после восьми вечера побежать в Уэллком и успеть урвать по полуценности просроченный рамэн Докки Итчо.
Но теперь, увидев вещь со страниц того каталога прямо перед собой, он вдруг почувствовал слабость в руках и ногах.
Тот самый человек, который ежедневно приносил букет роз, вовсе не был каким-то добрым маленьким принцем и уж тем более — прекрасным большеглазым господином, не умеющим любить. Яо Сань и он принадлежали к совершенно разным мирам, и всё происходило лишь потому, что его чрезмерная красота вызывала вожделение.
Когда человек на высоте, смазливая мордашка — лишь приятное украшение; но стоит оказаться на дне, как она становится причиной гибели.
Чжу Цн вдруг осознал, что у него нет никаких прав делать Яо Саню дурацкие замечания вроде перестань носить тёмные очки.
http://bllate.org/book/34137/4203278
Готово:
