Комфортно… еще разок потереться…
Юнь Ланьчжоу погладил его по голове, поднялся, чтобы убрать фарфоровую чашу и медный чайник, в котором только что кипятил воду. Цзянь Нин следовал за ним по пятам, изо всех сил стараясь не вилять хвостом… но сдержаться было решительно невозможно!
Проклятье.
Конечно, ему хотелось помочь Юнь Ланьчжоу хоть в чем-то, но, к сожалению, кроме как ухватить зубами, от четырех лап было мало толку. Юнь Ланьчжоу не заметил его движений; он, не обращая внимания на ветер и снег, отправился к каменному колодцу за двором, чтобы набрать воды. Вода в колодце сковалась льдом, и Юнь Ланьчжоу пришлось приложить немало усилий, бросая камни, чтобы пробить ледяную корку и опустить ведро.
Он явно привык к тяжелой работе. Его руки покраснели от холода, на костяшках пальцев проступали багровые обморожения. Коснувшись ледяной воды, он лишь на мгновение вздрогнул, а затем с бесстрастным лицом принялся мыть фарфоровую посуду и медный чайник. Закончив, он набрал воды, чтобы умыться и привести себя в порядок.
В воде плавали льдинки, и у Цзянь Нина сердце обливалось кровью — как же это должно быть холодно!
Настанет день, и он сделает так, чтобы этот маленький послушный малыш был сыт, жил в тепле, и чтобы у него были слуги, которые будут о нем заботиться!
Когда пришло время ложиться, Юнь Ланьчжоу замер, глядя на толстые одеяла, приготовленные на кровати, а затем перевел взгляд на щенка.
Цзянь Нин понял его без слов, инстинктивно хотел заговорить, но снова выдал лишь серию лая.
— Гав-гав-гав-гав-гав-гав…
(Это принес старый лекарь из Императорской больницы, только никому не говори, ладно?)
В глазах Юнь Ланьчжоу отражался слабый свет свечи. Сейчас ветра не было, и искорки в его глазах слегка дрогнули. Он протянул руки, поднял щенка и вместе с ним забрался под одеяло.
Цзянь Нин был польщен до глубины души. Юнь Ланьчжоу выглядел отстраненным и холодным; хотя он находился в месте, подобном Холодному дворцу, и выполнял черную работу, положенную слугам, его манеры по-прежнему сохраняли достоинство отпрыска императорского рода, оставаясь невозмутимыми перед лицом невзгод. Цзянь Нин думал, что тот, возможно, просто принял его за какую-то бездомную дворняжку, а не прогнал лишь по доброте душевной, но никак не ожидал, что он отбросит императорские приличия и ляжет спать, обнимая его.
Цзянь Нин взволнованно гавкнул несколько раз, после чего обнаружил, что его язык совершенно не слушается — он вывалился наружу и принялся яростно вылизывать ладонь Юнь Ланьчжоу.
Цзянь Нин: …
Ночь прошла без снов. Когда Цзянь Нин проснулся, Юнь Ланьчжоу уже встал и сидел за письменным столом, сосредоточенно выводя что-то кистью. После двух дней совместной жизни Цзянь Нин понял, что за внешним холодом и отстраненностью скрывается невероятно прилежный и целеустремленный ученик! Он вставал ни свет ни заря, чтобы практиковаться в каллиграфии. Это усердие и самодисциплина говорили о том, что перед ним настоящий маленький гений, чье будущее еще может измениться! Цзянь Нин подбежал поближе, чтобы взглянуть — и увидел лишь лужицу воды, в которой невозможно было разобрать ни единого знака.
Цзянь Нин долго молча смотрел на это, а затем с жалостью взглянул на малыша.
Впрочем, верно: маленький Юнь Ланьчжоу сейчас еще совсем несмышленый, и то, что он помнит о необходимости утренних занятий, уже само по себе достойно восхищения.
А сам Юнь Ланьчжоу, который на самом деле просто жалел бумагу и чернила, поэтому практиковался с помощью чистой воды: …
Потеревшись о руку ребенка, Цзянь Нин цокая когтями побежал прочь. Имея вчерашний опыт, он без проблем пробрался на кухню императорской благоверной супруги Гуй, чтобы украсть завтрак. На этот раз в зубах он держал матерчатый узелок, который вчера принес старый лекарь — им была обернута фарфоровая чаша, вероятно, чтобы еда не остывала. Это очень облегчило ему задачу: узелок был легким, и его можно было нести в зубах, не сбавляя темпа бега.
Перед дверью кухни стояло несколько служанок, охранявших вход. Сердце Цзянь Нина сжалось: должно быть, вчерашнее происшествие стало известно во дворце императорской благоверной супруги Гуй, и теперь они опасаются воришек. Цзянь Нину пришлось терпеливо прятаться в зарослях цветов у стены, дожидаясь, пока еду отправят в покои императорской благоверной супруги Гуй, и лишь тогда он по-воровски прокрался наружу, стараясь ступать только на подушечки лап, чтобы не производить ни звука.
Изысканные блюда с кухни, конечно же, все унесли, но в железном котле Цзянь Нин нашел несколько луковых лепешек, приготовленных очень искусно и мелко, а также что-то вроде паровых булочек с коричневым сахаром — должно быть, это были остатки, которые не пошли на сервировку. В стоящей рядом пароварке еще поднимался пар. Цзянь Нин поддел крышку носом и обнаружил несколько оставшихся куриных крылышек, пахнущих как крылышки в соусе из черных бобов. Впрочем, была ли в этой вымышленной династии такая приправа, он не знал, но главное — запах был аппетитным.
Собрав добычу, Цзянь Нин схватил узелок и помчался во весь дух.
Он не заметил, как из-за угла вышел двенадцати-тринадцатилетняя служанка. На ее лице виднелись четкие следы от пощечин, но глаза светились умом. Увидев щенка, который с трудом выбирался из крысиной норы с узелком в зубах, она замерла, а в ее взгляде отразилось удивление и серьезность.
Этот щенок, почему он так похож на того, что когда-то держала Благородная супруга Шу…
Как и вчера, Цзянь Нин разложил еду перед Юнь Ланьчжоу. Маленький собачий нос шумно раздувался — он порядком выдохся после забега. Однако он задрал мордочку и с надеждой посмотрел на мальчика, словно выпрашивая похвалу.
Рука Юнь Ланьчжоу, державшая кисть, замерла. Столкнувшись с украденной едой, он, разумеется, не хотел притрагиваться к палочкам. Вчера он думал, что это вестник преисподней пришел забрать его, но сегодня он уже знал, что это не так — как же он может снова брать краденое?
Щенок был движим добрыми намерениями, но он не мог нарушить наставления своей наложницы-матери.
Видя, как щенок преданно смотрит на него, он не нашел в себе сил отчитать его.
Ладно, пусть это будет в последний раз.
Он достал из узелка еду и, отламывая по кусочку, начал кормить щенка. Раз уж тот ее украл, вернуть обратно не получится, пусть съест сам. А позже он хорошо воспитает щенка, чтобы тот стал благородным псом.
Цзянь Нин яростно замотал головой. Глядя на выражение его лица, он понял, что тот не брезгует, а скорее находится в нерешительности. У него возникла догадка: древние люди с детства изучали этикет, и у них было правило, что благородный муж не станет есть пищу, предложенную с пренебрежением, тем более если она была украдена.
Поразмыслив, Цзянь Нин честно произнес: — Гав-гав-гав! Гав-гав…
…Проклятье!
Хотя это и украдено, но это всего лишь остатки с праздничного стола императорской благоверной супруги Гуй, еда не грязная. А если ты не будешь есть и твое здоровье подорвется, как ты собираешься восстановить доброе имя своей наложницы-матери?
Голос, прозвучавший в ушах, заставил Юнь Ланьчжоу пошатнуться. Он слегка нахмурил брови, словно в недоумении или полном неверии, в его глазах застыла бесконечная скорбь. Он не сводил глаз со щенка, но боялся произнести хоть слово, опасаясь встревожить того, кто жил внутри этого маленького тела.
— Гав-гав-гав… — Цзянь Нин не понимал, почему тот внезапно стал таким серьезным. Едва появившийся на его щеках румянец исчез, сменившись мертвенной бледностью.
Что случилось? Разозлился? Может, ему не нравится мой собачий лай? Я и сам не хочу! Но ты должен поесть, ведь твоя наложница-мать ждет, когда ты добьешься справедливости!
Юнь Ланьчжоу долго стоял молча, наконец закрыл глаза, словно приняв какое-то решение, и, стиснув зубы, развернул узелок, с ожесточением принимаясь жевать паровой хлебец.
http://bllate.org/book/34133/4202318
Готово:
