Е Хуай долго не отвечал. Не дождавшись ответа, Е Хуай снова молча принялся за еду и невнятно бормотал:
— Лу Чжи совсем не такой, как ты говоришь, к тому же...
Хотя Е Хуай действительно подумывал о том, чтобы забрать Лу Чжи с собой в Семью Е, это было лишь мимолетным порывом. Он, конечно, прекрасно знал всё, о чем говорил Е Кэ: дедушка ни за что бы на это не согласился, а возможно, даже велел бы кому-нибудь переломать Лу Чжи ноги — и все три сразу.
— Если люди из разных миров не могут быть вместе, неужели ты готов отказаться от всего, что у тебя есть, ради него? — протяжно вздохнув, спросил Е Кэ.
Настал черед Е Хуая замолчать.
— Ноно, неужели он тебе так сильно нравится? — снова спросил Е Кэ.
Настолько, что можно отказаться от нынешнего богатства и роскоши, от собственного легкодоступного счастья?
Е Хуай по-прежнему молчал.
Он не знал.
Может, и не настолько сильно, но однажды подумав о том, что Лу Чжи может полюбить кого-то другого, он чувствовал себя скверно, ему хотелось устроить скандал и заплакать.
— Ладно. — Е Кэ воспринял это как молчаливое согласие. Он снова глубоко вздохнул и принял важное решение: — Тогда можешь попробовать. Попробуй стать человеком из его мира, посмотри, полюбит ли он тебя, и проверь, сможешь ли ты это вынести.
Е Хуай был упрям: пока не стукнется лбом о глухую стену — не повернет назад, пока не почувствует боль — не сожмется в комок.
Раз так, ему, старшему брату, следовало позволить этому младшему немного повзрослеть. А о том, что дедушка потом узнает об этом и едва ли не прибьет его самого, можно пока не думать.
— ? — Е Хуай не совсем понял.
Но Е Кэ не стал бы ему вредить. Немного подумав, Е Хуай решил: если он станет таким же человеком, как Лу Чжи, тот, возможно, и правда изменит свое мнение.
Раньше он уже поступал именно так: превратился в примерного ученика и даже самостоятельно поступил в университет Z, лишь бы привлечь внимание Лу Чжи и заставить его быть рядом.
У Е Хуая было предчувствие: он изменится, и, быть может, станет чуточку ближе к Лу Чжи.
Поэтому он поджал губы и, словно наконец приняв решение, произнес:
— Я могу попробовать. Просто стану таким же, как Лу Чжи, в этом нет ничего сложного.
***
Е Хуай внезапно пожалел, что в помутнении рассудка согласился на вызов Е Кэ. Какой из Е Кэ помощник — он же просто подставил его!
Кто еще, кроме него, в день рождения, отучившись целый день и с трудом дождавшись долгожданного выходного, с самого утра тащится на площадь раздавать листовки?
Е Хуай уставился на висевший перед ним розовый плюшевый костюм медведя, зажал в руке две сотни листовок и погрузился в глубокие раздумья.
— Я навещал твоего маленького бойфренда... а, нет, погоди, теперь уже бывшего бойфренда. Его первая подработка была именно раздачей листовок, — в солнцезащитных очках Е Кэ выглядел невозмутимо, и Е Хуай не мог разглядеть лукавства в его глазах, но по одному лишь приподнятому уголку рта Е Кэ легко догадался, как сильно тот ждет, когда он натянет на себя этот медвежий костюм.
— Я не буду этого делать. — Е Хуай уже хотел было просто выбросить листовки, но, заметив вдалеке уборщицу, сдержался и с недовольным видом запихнул их в объятия дяди Чжана.
— Ой, а кто это говорил, что может попробовать и что в этом нет ничего сложного? — Е Кэ сидел на скамейке, закинув ногу на ногу, и нагло, открыто улыбался. Он прекрасно знал, что Е Хуай хуже всего переносит слабость на понт.
Е Хуай надул щеки, долго не мог вымолвить ни слова, но в конце концов отобрал листовки из рук дяди Чжана и проворчал:
— Листовки я раздавать буду, но эту шкуру не надену.
— Ладно, лишь бы ты не боялся встретить знакомых, в конце концов, отсюда до студенческого городка рукой подать, — улыбнулся Е Кэ.
Е Хуаю очень хотелось развернуться и уйти, но гордость не позволяла сдаться. В конце концов, ворча и ковыряясь, он всё же натянул на себя плюшевый костюм.
Раздавать листовки ему приходилось впервые. Позориться не хотелось — ведь на людях он был всеобщим любимцем, избалованным младшим господином Семьи Е, окруженным славой и любовью каждого встречного.
И вот до чего он докатился — раздает листовки...
Сквозь зубы Е Хуай сделал круг с пачкой листовок в лапах, но сдвинуться с места не смел.
— Большой мишка! — Е Хуай еще не придумал, как вручить самую первую листовку, когда трех- или четырехлетний малыш уже ткнул в него пальцем и рассмеялся.
— Дедушка! Я хочу сфотографироваться с большим мишкой! — ребенок с восторгом закружил вокруг него, сощурив глазенки от улыбки.
Сердце Е Хуая дрогнуло. Он наклонился и дрожащей лапой протянул первую листовку.
Детей привлекало всё подряд, малыш без колебаний взял бумажку и вихрем помчался к неспешно приближавшемуся деду. Бежав, он на ходу завопил:
— Дедушка, смотри! Большой мишка дал мне красивую бумажку! Сделай мне бумажный самолетик! А потом давай подарим его большому мишке, пусть он сфотографируется со мной!
Уголки рта Е Хуая судорожно ддернулись, ему безумно хотелось крикнуть и остановить ребенка, но, увидев, что дед уже принялся складывать бумагу, оставалось лишь проглотить готовые сорваться с языка слова.
Вдалеке, потягивая Айс Американо в салоне минивэна, Е Кэ смеялся до слез.
Дядя Чжан с беспокойством смотрел на растерянную спину Е Хуая, сжимая кулаки и переживая за него. Он то и дело бросал укоризненные взгляды на злорадствующего Е Кэ и в конце концов тяжело вздохнул.
Е Хуай молча посмотрел на неожиданно оказавшийся у него в лапах бумажный самолетик, затем перевел взгляд на удаляющиеся спины дедушки с внуком и вдруг почувствовал себя немного нелепо.
В тот самый момент, когда он уже всерьез подумывал бросить всё к чертям и уйти, его тело внезапно зачесалось.
В костюме стало невыносимо душно, и Е Хуай с недовольным видом зашагал к минивэну Е Кэ, по дороге сдергивая с головы тяжелую маску.
— Второй господин! — испуганно воскликнул дядя Чжан, заметив оставшегося без головы Е Хуая. Даже Е Кэ, до этого улыбавшийся, нахмурился.
Ничего не понимая, Е Хуай приблизился к машине и случайно бросил взгляд на свое отражение в стекле: его обычно белоснежные, с легким румянцем щеки покрылись густой красной сыпью, из-за чего лицо стало похожим на переспелое, покрасневшее яблоко.
— ! — Е Хуай не верил своим глазам. Он судорожно коснулся собственного лица, а затем торопливо задрал рукав зачесавшейся руки — на коже предплечий тоже выступила красная сыпь.
— Е Кэ! — разъяренный Е Хуай почувствовал, как защипало в носу, и едва не расплакался. С самого детства он был невероятным чистюлей и отчаянным модником, не позволяя появиться ни единому изъяну на своей коже, и всегда тщательно за собой ухаживал.
Когда в подростковом возрасте на лбу вскочил единственный прыщик, он проплакал всю ночь, а сейчас это выглядело так, будто его лицо безнадежно испорчено.
— Наверное, запарился, в машине есть мазь... — про себя выругался Е Кэ. Он же лично отвозил этот костюм в химчистку с десяток раз и несколько раз тщательно дезинфицировал! Почему этот его младший братец такой неженка?
— Я испортил лицо! — глаза Е Хуая заблестели от слез, и он уже собирался швырнуть медвежью голову прямо в лицо Е Кэ, как вдруг боковым зрение заметил знакомый силуэт. Это была та самая девушка-омега, с которой недавно видели Лу Чжи; она шла рука об руку с другой девушкой, судя по всему, тоже омегой.
Е Хуай замер на полудвижении, мгновенно водрузил голову обратно на плечи и уже собирался втиснуться в дверной проем машины, как вдруг сообразил, насколько нелепо выглядит его поведение. Он попытался снова сорвать маску, но тут же услышал голос, от которого его тело мгновенно одеревенело:
— Дедушка, а куда делся большой мишка?
— Вон там! — малыш заметил Е Хуая, который так и не успел залезть в салон, и с радостными криками бросился обратно.
— Большой мишка, угощаю тебя конфеткой! — смирившись со своей участью, Е Хуай закрыл глаза, но вместо ожидаемого услышал эти слова.
Через два черных круглых отверстия для глаз на костюме медведя он увидел, что маленькая девочка улыбается ему, протягивая руку, а на ее щеках проступают две глубокие ямочки, полные веселья:
— Дедушка сказал, что сегодня на улице очень жарко, а большой мишка так старательно работает, ты большой молодец!
Старательно работает? Е Хуай со скрежещет на душе виновато помахал лапой, совершенно не желая принимать этот неожиданный подарок.
Он присел на корточки, собираясь погладить девочку по голове, но тут же испугался, что растреплет ее аккуратно заплетенные косички, и в нерешительности опустил руку.
Кто же знал, что девочка внезапно бросится Е Хуаю на грудь, чуть не сбив его с ног. Не успел он опомниться, как она звонко выпалила:
— Больше всех люблю большого мишку! — и, не дожидаясь ответа, убежала, продолжая весело хохотать.
Когда Е Хуай пришел в себя, девочки уже и след простыл, а в его лапе лежала крошечная карамелька.
Е Хуай надул губы, сдерживая слезы. С одной стороны, он презрительно морщился на эту жалкую копеечную конфетку, с другой — бережно спрятал ее.
Он вдруг вспомнил: в те времена, когда он только бегал за Лу Чжи, пока тот раздавал листовки, сам Е Хуай сидел в тени и делал уроки, постоянно наблюдая, как дети обступали Лу Чжи и смеялись.
Тогда Лу Чжи доставал из карманов леденцы, чтобы утихомирить детвору, и к концу дня вокруг него собиралось еще больше народу, а некоторые даже помогали ему раздавать листовки.
В те минуты Е Хуай кипел от зависти и злости, ехидно заявляя, что Лу Чжи-то добр к детям, а вот к нему вряд ли проявит хоть каплю тепла.
А потом он получил от Лу Чжи самую последнюю конфету.
Крошечный леденец в шуршащей блестящей розовой обертке. Когда Лу Чжи протянул ее ему, Е Хуай замер от потрясения.
Он так и не решился съесть ту конфету, пока она не растаяла сама. Е Хуай бережно хранил ее на своем письменном столе, пока уборщица, убирая комнату, случайно не привлекла насекомых и не выбросила ее.
Из-за этого инцидента Е Хуай тогда закатил жуткую истерику, а когда дедушка обвинил его в капризах, разревелся пуще прежнего — ведь это был первый подарок, который подарил ему Лу Чжи.
Позже, когда они уже были вместе, Е Хуай как-то раз вскользь упомянул об этом случае, и на следующий день получил в подарок целую коробку таких же конфет.
Те конфеты оказались приторно-сладкими. Съев пару штук, Е Хуай потерял к ним интерес и тайком выбросил остальные.
Тогда ему казалось невероятно смешным, что когда-то он пролил столько слез из-за какой-то приторной, отвратительно невкусной конфеты.
Но сейчас Е Хуай почему-то страстно тосковал по тому вкусу. Больше ему никогда не доводилось пробовать ничего столь же сладкого.
К тому времени, как Е Хуай пришел в себя, он уже успел раздать изрядную часть листовок. Глядя на то, как его протянутая рука снова получает отказ и как люди отмахиваются, он был вынужден признать: он и вправду скучает по Лу Чжи.
Е Хуай уже и сам не знал, сколько именно листовок раздал. Каждые десять-пятнадцать штук он был вынужден снимать голову костюма, чтобы перевести дыхание и выпить воды у Е Кэ, и так повторялось раз за разом вплоть до самого полудня.
В полдень, устроившись в салоне минивэна, пока дядя Чжан бережно смазывал мазью красные пятна на его лице и руках, Е Кэ открыл принесенный для него обед в контейнере: два мясных блюда, два овощных и суп — вполне приличное угощение.
— Ноно, во второй половине дня нужно постараться еще сильнее. Ты за всё утро еле-еле сотню раздал, а у тебя в пачке еще больше двух сотен осталось, — бросил Е Кэ, отчего Е Хуай, только что проглотивший порцию после лекарства, едва не подавился.
— И после обеда еще раздавать?! — опешил Е Хуай, с трудом запив еду водой, которую протянул дядя Чжан.
— Конечно. А на какие шиши ты завтра собираешься жить? — небрежно бросил Е Кэ.
— ? — Е Хуай остолбенел.
— Начиная с сегодняшнего полудня все твои карты заморожены, а деньги с Уичата я только что забрал себе, когда ты обедал. Так что с сегодняшнего дня тебе придется научиться зарабатывать самому: ни я, ни Семья Е больше не дадим тебе ни единого цыяо, — с редкой серьезностью произнес Е Кэ.
http://bllate.org/book/34130/4201860
Готово:
