Тан Фаньнин просчиталась в одном: Тан Лэ не выносил, когда какие-либо живые существа находились слишком близко к нему. А Лин Муцзэ был самым настоящим, чистокровным углеродным организмом, сплошь покрытым бактериями и микроорганизмами по определению. Тан Лэ ни за что бы не позволил ему приблизиться.
Тан Лэ указал на место через три кресла от себя:
— Садись вон там.
Лин Муцзэ скорчил такое обиженное лицо, что выглядел до жалости несчастным. Разве у кого-то хватитсердца прогнать его подальше после такого?
У Тан Лэ — хватило.
Второго молодого господина семьи Тан было просто невозможно пронять. Настоящий каменный гость, ледяной и непоколебимый, безо всяких фальшивых церемоний.
Ладно, раз выпала возможность побыть вдвоём в закрытом помещении, это уже неплохо. Раз уж всё равно пришлось рассаживаться врозь, Лин Муцзэ нужно было выбрать местечко, откуда удобно тайком разглядывать Тан Лэ. Он устроился во втором ряду по диагонали позади него: Тан Лэ сосредоточенно смотрел фильм, а Лин Муцзэ с не меньшей сосредоточенностью смотрел на Тан Лэ.
Он наблюдал, как свет от экрана освещает половину лица Тан Лэ, и гадал, при каких обстоятельствах тот снимает защитную маску.
Во сне? Во время принятия душа? Похоже, ни один из этих вариантов не оставлял шанса увидеть всё своими глазами.
...Впрочем, пусть уж лучше носит её. Лин Муцзэ знал, что его собственная выдержка оставляет желать лучшего. Если бы Тан Лэ действительно стянул маску прямо перед ним, ему пришлось бы изо всех сил сдерживаться, чтобы тут же не поцеловать его. От одной этой мысли сладкая мука становилась вдвое сильнее.
Похоже, при первом же удобном случае Лин Муцзэ придется отправиться медитировать с каким-нибудь мастером, чтобы научиться сохранять абсолютное спокойствие духа.
Ах... Какое же у него милое детское имя. Думая об этом, Лин Муцзэ невольно улыбнулся. На большом экране как раз показывали, как второстепенного персонажа жестоко убивает злой дух, брызжет кровь — сцена была предельно кровавой и отвратительной. Ему следовало радоваться тому, что сегодня они выкупили весь зал целиком, иначе не то что Тан Лэ, а любой случайный зритель вокруг тихонько переселся бы подальше, заподозрив у него пограничное расстройство личности и антисоциальное поведение.
Сяосяо — какое прекрасное уменьшительное имя... Если он действительно сможет улыбнуться, это наверняка сравнится с Венеру Милосскую, у которой уцелели и руки, и голова, — богиней победы. В глазах Лин Муцзэ Тан Лэ был безупречным творением самого Создателя, существом, стоящим выше любых сокровищ искусства. Лин Муцзэ наблюдал, как игра света и тени меняется на его лице, то высвечивая взгляд, то погружая его во мрак. Прошло меньше трети фильма, а в душе Лин Муцзэ поднималось такое мощное, прежде невиданное творческое вдохновение, что его несколько раз так и подмывало сорваться домой и немедленно встать за мольберт.
Его следующая картина будет называться Прекрасный он.
Если... если просто запечатлеть его облик на холсте, повесить дома в раме, наверное, его не сочтут за извращенца?
Впрочем, об этом можно было не беспокоиться, ведь со дня их воссоединения на художественной выставке он уже был заодно заклеймен в сердце Тан Лэ как извращенец.
Пока он предавался этим мыслям, Лин Муцзэ внезапно заметил, что Тан Лэ, кажется, начинает клонить в сон. Даже громогласные жуткие визги и пугающие звуковые эффекты, заполнявшие зал, ничуть не мешали ему клевать носом: голова то резко падала вниз, то он с затуманенным взглядом приподнимал её вновь.
Лин Муцзэ нерешительно замер, взвесил всё за и против и наконец набрался храбрости. Сначала он тщательно протёр себя с ног до головы дезинфицирующей влажной салфеткой, а затем тихонько перебрался из заднего ряда на свободное место рядом с Тан Лэ.
— Скажи... ты обычно сильно занят? Это я недодумался и позвал тебя гул... — Лин Муцзэ не успел договорить, как голова Тан Лэ безвольно качнулась и точненько опустилась ему на плечо.
Лин Муцзэ, умер в возрасте двадцати девяти лет, после чего немедленно возродился.
Тан Лэ заснул.
Запах антисептика усыпил его бдительность, создав иллюзию, будто он вернулся в собственную комнату. Если отбросить этот фактор, стоит лишь вспомнить обстановку в Поместье семьи Тан: наверху — Тан Фаньнин, которая заявила, что больше никогда не прикоснется к делам компании; внизу — Тан Сы, который целыми днями только и делает, что бьет баклуши; да еще Тан Фэй, чья мастерская привязала его к постоянным перелетам по всему миру. Тан Сюаньюань еще несколько лет назад планировал отойти от дел и постепенно передал бразды правления компанией Тан Лэ, а сам отправился на площади танцевать под музыку с самыми уверенными и лихими пенсионерами. Что же до отца Тан Лэ... пожалуй, лучше бы он и дальше оставался в зарубежном филиале — от его присутствия дома толку было бы меньше, чем от отсутствия.
Сам Тан Лэ радоваться жизни совсем не умел и к тому же сильно устал.
Полуторамесячный марафон без единого выходного прерывался лишь однажды, когда он вырвался на ту самую художественную выставку — и в результате совершенно некстати услышал признание от какого-то мужчины. Он до сих пор так и не смог понять, какая связь между тем, что Лин Муцзэ он нравится, и эпохой Возрождения. Он всего-навсего хотел оставаться стерильным натуралом, чуждым мирской суете, но небеса почему-то вздумали идти против него, наотрез отказываясь исполнять желания.
Теперь Лин Муцзэ отчаянно раскаивался и казнил себя, но в то же время бесстыдненько ликовал, испытывая странное удовольствие оттого, что черпает собственное счастье из чужой усталости. На душе было сладко, а в голове — звенящая пустота. Ангел на его плече нашептывал: Посмотри на себя, ты совершенно не умеешь беречь хрупкую красоту, до чего же ты измотал Сяосяо, раз уж позвал его в кино; демон же вторил ему: Не бери в голову, ты ведь и сам не ожидал, что он так сильно захочет спать, верно? Раз уж человек всё равно уснул у тебя на плече, ты в чистом выигрыше!
В конце концов фильм подошел к концу, сеанс завершился. Работники кинотеатра вошли в зал, но Лин Муцзэ молчаливо спровадил их вон, знаком приказав погасить свет, чтобы Тан Лэ мог спокойно выспаться. В кинозале воцарилась тишина, зато телефон Лин Муцзэ принялся бесчинствовать, заваливая его шквалом сообщений от друзей и младшего помощника. Особенно усердствовал его сегодняшний стилист, сгорающий от нетерпения узнать, какую оценку второй молодой господин из семьи Тан поставит его работе.
Лин Муцзэ сидел в затекшей позе, боясь шелохнуться, чтобы малейшее движение не разбудило спящего. В конце концов, когда они наконец выбрались из кинотеатра, на часах было уже пять утра.
— Что за фильм ты его водил смотреть? Зашли в семь вечера, вышли в пять утра? Трилогия Властелина колец? Выкупить целый зал — это, конечно, сильно.
— Нет, он просто уснул, — объяснял позже Лин Муцзэ друзьям, хотя звучало это оправдание довольно сомнительно.
— Так разбуди его.
— Но он же заснул у меня на плече! Если я его разбужу, он опять скажет мне держаться от него подальше, — отвечал Лин Муцзэ.
— ...То есть ты просто просидел в темноте в кинотеатре десять часов кряду и ничего не делал?
Лин Муцзэ кивнул.
Брат был просто молодцом, и друзья некоторое время не могли решить, восхищаться ли преданностью Лин Муцзэ или выругаться в стиле какого хрена ты за идиот.
Когда Тан Лэ вернулся домой, транспарант с радостными проводами всё еще висел на привычном месте, но кроме него появилась новая растяжка: Вновь горяче приветствуем второго молодого господина, впервые в жизни не ночевавшего дома.
Честно говоря, о чувствах Лин Муцзэ он понятия не имел, но сам он выспался отменно. Лин Муцзэ проявил трогательную заботу и, опасаясь, что у него затеинет шею, даже додумался слегка наклонить корпус, чтобы отрегулировать удобный угол.
Не успел Тан Лэ сделать и пару шагов от входа, как в гостиной на первом этаже обнаружился Гун Ли — судя по всему, он ждал его возвращения.
— Который час, почему вы не спите?
На что Гун Ли ответил, что старики просыпаются рано.
Тан Лэ не стал продолжать разговор и лишь спустя долгое время извинился перед Гун Ли за то, что заставил волноваться.
Гун Ли добродушно улыбнулся:
— Молодой господин, раз уж этот человек ваш друг, в свободное время вы вполне можете пригласить его погостить в поместье. Старый господин, узнав об этом, тоже искренне за вас порадуется.
— Вы не о том думаете. — Тан Лэ снял пальто. Гун Ли подхватил припасенную заранее вешалку с длинной ручкой и на расстоянии полутора метров протянул её вперед, принимая верхнюю одежду. — Он мне не друг, мы просто случайно встретились на выставке.
Гун Ли уточнил:
— Твоя та самая выставка, о которой ранее упоминала госпожа?
Тан Лэ кивнул:
— Угу. Мама решила, что мне нравится его творчество, и неизвестно где раздобыла билеты.
Гун Ли сказал:
— Я тоже думал, что вам нравятся его картины.
Тан Лэ задумчиво помолчал пару секунд, но всё же покачал головой:
— Не сказал бы, что прямо нравятся.
— Но ведь вы повесили его картину у себя в комнате.
Тан Лэ вспомнил, как проснулся и обнаружил, что плечо Лин Муцзэ полностью задеревенело — судя по всему, его рука онемела из-за нарушенного кровообращения. Несмотря на это, он тогда мгновенно вскочил, поспешно отскочил на три кресла в сторону и, словно провинившийся ребенок, ожидающий нагоняя, опустил голову и пробормотал: Не бойся, я продезинфицировал себя.
— Если представится возможность, я познакомлю вас с ним, — произнес Тан Лэ. — Живьем он гораздо понятнее, чем его картины.
Примечания автора:
Друг: А если он попросит звезды с неба, ты тоже их для него достанешь?
Лин Муцзэ: Если Сяосяо захочет — непременно!
Тан Лэ: Мне не нужны звезды, лучше иди в компанию вместо меня совещания вести.
Лин Муцзэ: ?
Пол мужской, мастерски умеет нянчить собак и тебя.
Тан Сы специально облачился в одежду из ткани, к которой не липнет шерсть, а привыкший перед выходом из дома щедро поливать себя парфюмом молодой господин на этот раз сам решительно отказался от шкафчика с духами, который предложила служанка. Служанку звали Жаньжань, с малых лет её готовили в телохранительницы: под милым нарядом горничной скрывалась внушительная гора мышц. Мужчины её никогда особо не привлекали, а за годы работы личной горничной Тан Сы она и вовсе выработала непробиваемый иммунитет с девизом Мужчины к нам ни ногой, оскорблению моей красоты нет. Благодаря Тан Сы Жаньжань твердо решила для себя, что замуж не выйдет никогда и ни за что.
Верить мужским речам — всё равно что верить бредням нечисти.
Если выражаться мягко, Тан Сы был настоящей грозой романтиков; если же говорить прямо — легкомысленным самцом, чья свежесть годна к употреблению лишь в день вскрытия упаковки, а на завтра уже протухает.
Жаньжань и не надеялась, что Тан Сы одумается и вернется на путь истинный. Ей хотелось лишь одного: чтобы ее господин не подхватил какую-нибудь заразу от очередного увлечения.
— В какое именно котокафе вы изволите пожаловать сегодня? — кроме собак, не могло быть других причин, способных заставить Тан Сы добровольно отказаться от духов. — В то, что в центре города, или...
— Жаньжань, — перебил ее Тан Сы с невероятно привередливым выражением лица, — я тут подумал. Собаки в котокафе, конечно, милые, но все они ко мне неискренни: стоит им умять миску корма, как они тут же забудут обо мне. Такие отношения слишком холодны и меркантильны.
Жаньжань лишилась дарза речи. Как у него хватало совести заимствовать фразочки из арсенала красивых девушек да еще своевольно заменять подлежащее на собак? Будь она кем угодно, но не простой наемной работницей, она бы уже давно отметелила Тан Сы до полусмерти.
— Так вы... — Жаньжань жутко любопытно было узнать, какую еще чушь он выдаст, — решили завязать с тисканьем казенных животных и переключиться на домашних собачек?
Чужие цветы в саду всегда ароматнее.
Тан Сы зааплодировал:
— И как это ты сразу догадалась? Не зря ты моя любимая Жаньжань, лучше всех понимающая меня на свете.
— Молодой господин, кажется, я уже просила вас не называть меня так. — Вторую половину этой фразы Жаньжань проглотила: иначе она боялась сорваться и в отместку нанести своему господину один сокрушительный удар, презрев все правила приличия.
Манеры и элегантность — обязательные дисциплины для каждой горничной.
— Э-э-э, — Тан Сы тут же надулся. Вытянув губы, он обиженно протянул: — Почему же? Разве я не самый уважаемый и обожаемый тобою третий молодой господин?
— ... — Каждый раз, затевая этот разговор, Жаньжань мысленно возвращалась в прошлое, готовая разорвать собственный язык за то, что сболтнула лишнего в детстве.
http://bllate.org/book/34103/4198611
Готово:
