Не особенно уверен, давай-ка посмотрим ещё.
Гун Нянь тоже остановился, он не мог разглядеть лицо того человека, заметив лишь, что вокруг него толпятся четыре-пять хорошеньких сестричек:
— Если ничего не случится, это, пожалуй, действительно твой младший брат.
Гун Нянь и Тан Сы — оба хороши собой, но у Тан Сы глаз куда острее. Иначе как бы он обустроил миллионы просторных палат и обеспечил теплое пристанище всем прелестным девушкам?
Увидев Тан Фаня, Тан Сы испытал вовсе не то волнение, с каким обычно встречают родню. В тот момент Тан Фань прямо-таки превратился для него и Тан Лэ в спасителя. Тан Сы вовсю замахал Тан Фаню рукой, однако у него и в мыслях не было подходить к нему, чтобы поболтать о прошлом.
Помилуйте, старший брат — это на всю жизнь, а хорошенькие сестрички — только на этот вечер.
— Мне кажется, в сердце твоего брата ты тоже не так уж важен.
Тан Фань кивнул:
— Определенно. Предлагаю быстренько смыться, пока он не поймал нас и не заговорил о возвращении домой.
В конце концов Тан Сы воочию наблюдал, как два велосипеда совместного пользования удаляются вдаль. Поразмыслив так и сяк, он освободил руку и набрал номер Тан Лэ.
— Я встретил старшего брата.
— Ты где? Задержи его, я сейчас же еду.
— Он уже ушёл, — ответил Тан Сы. — Похоже, жизнь у него бьет ключом, у него даже есть силы откликаться на призыв государства к низкоуглеродным передвижениям — ну просто экоактивист.
Тан Лэ тяжело вздохнул и холодно произнес:
— Признайся, ты опять думал только о том, как клеить девчонок, поэтому и отпустил его.
С виду вопрос, а по сути — утверждение.
Улыбка застыла на лице Тан Сы:
— Этот вопрос пропущу, давай следующий.
— Следующий, значит? — Тан Лэ легко хмыкнул. — Практическое задание: завтра вместо меня пойдешь на заседание совета директоров компании, документы вышлю тебе сегодня вечером.
— Завтра никак, — сказал Тан Сы. — Фэйфэй лично попросила меня встретить ее в аэропорту. В такое место, как аэропорт, ты же не захочешь отправиться вместо меня?
Даже думать об этом не стоило — от одной лишь мысли Тан Лэ уже начинало тошнить.
— Тогда послезавтра.
Тан Лэ не собирался уступать. Кто угодно, лишь бы кто-то другой пошел вместо него на совещание в компанию — за это он был готов возвести человека на пьедестал и отныне молиться на него:
— Дату заседания можно перенести.
— Послезавтра тем более нельзя, послезавтра нужно увидеться с друзьями Фэйфэй.
По голосу Тан Сы Тан Лэ уловил нотки предвкушения и восторга. Судя по его познаниям о третьем братце, если тот сейчас не собачился с кем-то, значит, речь шла исключительно о хорошенькой сестричке.
Но с какой стати Тан Фэйфэй знакомить Тан Сы со своими друзьями? Разве это не значит толкать бедную девушку в огненную яму? Тан Фэйфэй порой та еще злюка, это верно, но не до такой же степени. Люди так не поступают, по крайней мере, не должны.
Опираясь на свои знания о четвертой сестричке, Тан Лэ решил, что тут наверняка кроется какой-то подвох.
Если сложить хитрость Тан Сы и Тан Фэйфэй, получится целых восемьсот уловок, причем у Тан Сы их ноль, а все восемьсот принадлежат исключительно Тан Фэйфэй. Тан Лэ чувствовал легкую тревогу: ему казалось, что Тан Фэйфэй выкопала для Тан Сы яму, только вот какого рода эта яма, он понять не мог — во всей этой истории от начала до конца что-то было не так.
Тан Фань был благополучно забыт ими. Как оказалось, Гун Нянь был прав: в сердцах младших братьев Тан Фань — всего лишь инструмент, позволяющий им избежать необходимости наследовать семейное имущество, а во всем остальном он не так уж и важен.
— Советую тебе не ходить, — попытался отговорить Тан Сы Тан Лэ. — Ты же знаешь Фэйфэй.
— Ни за что, я уже обо всем договорился, — праведно возмутился Тан Сы. — У нее дома живет самоед, кто же такое выдержит?
Тан Лэ на мгновение потерял дар речи:
— То есть собака — это главное?
— ...Смысл-то я понимаю, но ее собака действительно безумно милая, говорят, она даже умеет давать лапу.
Помолчав немного, Тан Сы добавил:
— Хотя сама хозяйка тоже очень красивая.
Дело раскрыто: собака — это главное.
Тан Сы не знал, что искусные охотники нередко появляются в обличье добычи.
Для южных городов настоящая осень наступает только после наступления холодов. Стоит прийти осени, как клонит в сон. Тан Лэ проспал до половины четвертого дня. Проснувшись, он обнаружил, что Гун Нянь куда-то ушел, а в телефоне висит сообщение: Гун Нянь писал, что сегодня подрабатывает на стороне, поэтому Тан Лэ придется заказать доставку еды самостоятельно.
Да какая доставка сравнится с стряпней Гун Няня! Сертификат шеф-повара средней категории — не шутки, и если бы побег Тан Фань из дома не отразился на рабочем графике Гун Няня, он бы запросто доучился до мастера высшей категории.
В конце концов, чем больше у тебя сертификатов, тем выше заработок и статус.
Тан Лэ предпочел сразу перезвонить — он не любил эту заторможенность в переписке:
— Нянь, на чем это ты там подрабатываешь?
— Арендовал площадку, люди проводят художественную выставку, — Гун Нянь на мгновение замолчал и загадочно добавил: — Угадай, кого я тут встретил.
— Кого?
— Тан Лэ, — голос Гун Няня звучал точь-в-точь как у какой-нибудь деревенской сплетницы. — Сейчас он стоит в очереди, думаю, я не мог ошибиться. На всем белом свете не найдется второго человека, у которого вошло в привычку таскать с собой бутылку дезинфицирующего средства на основе хлора и который при этом был бы так похож на тебя.
Гун Нянь, в конце концов, был местным известным рантье третьего сорта: помимо сдачи жилья, он изредка сдавал в аренду и коммерческие помещения под различные мероприятия. Ничего удивительного, что кто-то арендовал у него площадку под художественную выставку, и ничего удивительного, что он случайно столкнулся с Тан Лэ.
Но вот то, что он столкнулся с Тан Лэ на художественной выставке, — это было чертовски странно.
Если однажды в новостях передадут, что кто-то изобрел боевую машину с принципом действия вокруг самого себя как центра, уничтожающую всё живое в радиусе трех метров, то ее изобретателем непременно окажется Тан Лэ.
Мечта любого другого человека — мир во всем мире, а мечта Тан Лэ — полная стерильность планеты. Его брезгливость была заложена в ДНК еще на стадии зиготы. Кроме членов семьи, никто не смел приближаться к нему ближе чем на расстояние вытянутой руки.
Его чистоплотность обрекала его на одиночество, но тема эта отнюдь не была печальной: если платой за шумную компанию было соседство с микробами, то Тан Лэ охотно предпочел бы одиночество до самой смерти.
У каждого несчастного найдется своя темная сторона.
Тан Сы тоже считал, что Тан Лэ, должно быть, перевоплотился не в то тело: изначально он, пожалуй, собирался стать стерильным яйцом, но по воле слепого случая обратился человеком и теперь скитается по миру, претерпевая великие муки.
Мучает себя и мучает окружающих.
Поэтому появление Тан Лэ на художественной выставке выглядело настолько нелепо, что даже не любивший совать нос в чужие дела Тан Фань, узнав об этом, без лишних слов отправился на место событий поглазеть на зрелище.
Тан Фань спросил:
— А Сяосяо где?
Гун Нянь ответил:
— Внутри.
Тан Фань снова спросил:
— А я могу войти?
Гун Нянь пожал плечами:
— Никак нет, на этой выставке много всяких правил.
Гун Нянь продолжил пояснения: организаторы объявили, что пускают внутрь группами по три человека, на каждую группу отводится ровно по тридцать минут, и когда время выйдет, хочешь не хочешь, а изволь выйти — осмотрел экспозицию или нет.
Как оригинально.
Тан Фань с любопытством глянул на афишу устроителя выставки: на рекламном щите красовались три крупных иероглифа: Лин Муцзэ.
Ого, этого человека Тан Фань знал.
В комнате Тан Лэ всё было белым: белые стены, белые занавески, белая мебель, белый пол и ковер. Она походила на чистый холст — однотонный, до предела однотонный, не оставляющий ни единого шанса скоплению грязи.
Однако на одной из стен висела в раме картина, автором которой являлся некий Лин Муцзэ. Что именно на ней изображено, Тан Фань не понимал, да и Тан Лэ, если честно, тоже.
И правильно, что не понимал — то, что непостижимо уму, и зовется современным искусством.
Эту картину Тан Лэ спонтанно приобрел на каком-то аукционе много лет назад. Сперва он собирался отправить ее пылиться на склад, но потом вдруг передумал, заявив, что от вида собственной комнаты у него уже рябит в глазах и было бы неплохо разбавить интерьер какими-нибудь красками.
Едва услышав это, перепуганный Тан Сюаньюань тут же вызвал психиатра, чтобы тот всесторонне обследовал Тан Лэ: нормальный человек с патологической чистоплотностью просто не мог произнести подобного.
К слову, это был тот же самый врач, который в свое время проверял голову Тан Фаню. Психиатр тогда поинтересовался у Тан Сюаньюаня, почему у его внуков вечно проблемы с головой. Если так пойдет и дальше, лучше проверить их рацион — а вдруг они съели что-то не то.
Тан Фэйфэй же считала, что появление той картины в комнате второго брата выглядит столь же жутко, как внезапное включение цветного изображения на старом черно-белом телевизоре. Деду следовало искать не психиатра, а экзорциста — кто знает, какая нечисть могла завестись на холсте.
Мог ли Тан Сюаньюань согласиться с этим? Разумеется, нет! На съезде КПК прозвучал призыв активно взращивать и претворять в жизнь социалистические ценности, и он тут же водрузил в комнате Тан Лэ транспарант для усмирения злых духов:
Богатство, демократия, цивилизованность, гармония, свобода, равенство, справедливость, законность, патриотизм, преданность делу, честность, дружелюбие.
Материализм должен торжествовать до конца.
Внутри выставочного зала Тан Лэ двигался быстро, скользя взглядом по экспонатам. Будучи чистейшим технарем, он находил подобное искусство слишком сложным для восприятия.
Он пришел сюда исключительно потому, что послушался маму.
Общей чертой всех четырех детей семьи Тан, помимо нежелания наследовать семейный бизнес и привлекательной внешности, унаследованной от смешанных браков, было важнейшее качество: все они без исключения разделяли мнение, что лучше мамы никого на свете нет и ребенок при маме словно драгоценность.
Конечно, нельзя было сказать, что они такие маменькины сынки и дочки — когда тебе достается отец, которого видишь раз в год и то меньше десяти минут, проще уж отстоять очередь на фан-митинг какого-нибудь айдола.
Айдол сфотографируется с тобой, айдол подбодрит тебя, айдол исцелит твое израненное сердце своей улыбкой, а вот отец — нет. Отец в течение тех самых десяти минут будет только изучать табель успеваемости и между делом допытываться, почему это ребенок из семьи Тан не смог сдать экзамен на сто баллов.
Отец часто повторял, что в этом мире существуют лишь два исхода: всё, что не успех — поражение.
Иные люди тратят всю жизнь на исцеление детских травм от тех десяти минут.
Тан Лэ осматривал выставку для галочки, здесь не было места наслаждению — сплошная формальность. Миновав примерно три зоны, он заметил, что кто-то неотступно следует за ним по пятам. Второй молодой господин был настороже: в конце концов, в его глазах людей не существовало вовсе — были лишь грязные создания, переносящие микробы.
Он остановился — и тот тоже замер. Видимо, не ожидая, что Тан Лэ вдруг резко повернется, преследователь застал его врасплох: они встретились взглядами, и тот растерялся куда больше самого Тан Лэ. Рослый парень под метр девяносто ростом смущался и тушевался точь-в-точь как затворница-девица на выданье.
Тан Лэ заметил, что у парня дрожат руки: то он опускал их перед собой, то снова заводил за спину.
— Я… Лин, Лин, Линг…
Тан Лэ догадался, что тот, судя по всему, собирается представиться, но из-за никудышной стрессоустойчивости нервничал настолько, будто в любую минуту готов был грохнуться в обморок.
Господин Лин страшно торопился, сущий король спешки, он несколько раз глубоко вдохнул на месте, бормоча что-то себе под нос — прямо как шаман во время какого-то ритуала.
По правде говоря, Тан Лэ принял его за сумасшедшего и решил держаться подальше ради собственного спокойствия, но мужчина окликнул его. Мужчина сглотнул слюну, его шея и лицо побагровели от напряжения, а в следующее мгновение он резко согнулся в глубоком поклоне, едва не коснувшись лба Тан Лэ, да так, что тот невольно отшатнулся назад.
http://bllate.org/book/34103/4198603
Готово:
