Даже в городской высотке с минимальной жилой площадью, где в почти ста квадратных метрах живёт один человек, порой становится неуютно и одиноко. Дом же Чжан Юэ, если сложить оба этажа, насчитывал добрых триста квадратов. Каждая комната пустовала, поражая своими огромными размерами, однако вещей внутри почти не было. На первом этаже в двух спальнях даже убрали кровати — там оставались лишь белоснежные пустые комнаты.
Звуки сорны доносились сверху. Сквозь завывания, похожие на плач злого духа, порой прорывался смех — оказывается, в доме был не один лишь Чжан Юэ.
Сюнь Росу бросила взгляд на настенный отрывной календарь. Шёл второй месяц до начала событий, на странице значилось: день разрушения года, неблагоприятно для любых важных дел; благоприятно: начинать работы, копать землю, сажать растения, совершать жертвоприношения, приводить в исполнение смертные приговоры… Календарь, судя по всему, был дешевой подделкой из уличной палатки — три штуки за пять юаней, — иероглифы кривые, а слово отправление в путь вообще напечатали как смертный приговор.
Они с Сюэ Тун остановились у лестничной площадки и не стали подниматься дальше, в то время как человек наверху как раз собирался уходить.
Сюнь Росу подняла голову и увидела пожилую, но еще крепкую спину. Седые волосы не прикрывали щеки, на старике была горчично-желтая культовая вельветовая куртка. Заложив руки за спину, он держал в руке сорну.
Рядом со стариком стоял молодой парень лет семнадцати-восемнадцати, стриженный под ноль, в школьной форме. Он произнес:
— Дедушка, идите медленнее, лестница здесь узкая, я вас поддержу.
Чжан Юэ стоял как раз напротив деда с внуком.
Между мертвыми и живыми все же есть разница. Хотя у Чжан Юэ оставалось все то же иссохшее тело, цвет лица выглядел неплохо: он слегка загорел, а щеки и губы не были лишены жизненной силы. Он махал рукой, прощаясь с гостями. Старик, подойдя к двери, отчего-то заволновался, обернулся и наставительно произнес:
— Скоро годовщина смерти твоего отца, обязательно не забудь сжечь немного вещей. Если нарушишь заведенный порядок, легко навлечь на себя скверну.
Чжан Юэ кивнул:
— Учитель, не беспокойтесь, я помню.
— Вот и хорошо… Через пару дней у Ли из восточной части деревни будет седьмой день после смерти, меня пригласили поиграть на сорне. Я хочу взять тебя с собой, затешишься там среди остальных, только сильно не дуй, а деньги получишь в полном объеме.
Было заметно, что старик очень заботится о Чжан Юэ.
В этот момент вокруг Сюнь Росу поднялся порыв ветра, окружающая обстановка превратилась в призрачную дымку, и до нее донесся голос Сюэ Тун:
— Воспоминания, возникающие внутри светильника, крайне важны для его хозяина, а незначительные детали опускаются сами собой… Странно, почему это скопление обиды до сих пор не пытается нам помешать?
По идее, в тот самый момент, когда они вошли внутрь светильника, обида должна была в самых разных формах и всеми доступными способами воспрепятствовать им.
В мире живых она не ровня Сюнь Росу, но внутреннее пространство светильника равносильно последнему сну умершего. Обида и навязчивая идея привязываются к хозяину сна, становясь вездесущими и всемогущими.
Ещё секунду назад они стояли у лестницы, а в следующий миг уже оказались в кабинете на втором этаже. Чжан Юэ, встав на табурет, пытался дотянуться до учебников, покрытых слоем пыли на верхней полке стеллажа. Ножка стула качнулась, и Чжан Юэ, до смерти перепуганный, бледный как полотно, пластом прижался к книжной полке, точно ящерица. С макушки его головы сорвался и закружился выцветший листок желтой бумаги.
Бумага была легкой, воздух поддерживал ее, и она долго покачивалась, прежде чем наконец опуститься лицевой стороной вниз. На обратной стороне желтой бумаги был написан адрес старой усадьбы семьи Сюнь, и Сюнь Росу догадалась, что на лицевой наверняка значились бацзы Чжан Юэ.
— Можно поднять? — Сюнь Росу вела себя послушно и в незнакомой обстановке предпочитала во всем советоваться с Сюэ Тун.
Сюэ Тун кивнула:
— Пока чужаки не устраивают масштабных разрушений и не вызывают сопротивления светильника, обычное взаимодействие вполне допустимо.
Когда Сюэ Тун только вошла сюда, она еще держалась с достоинством патриарха даосского пути, но сейчас прислонилась к стене, словно лишенная костей змея, и с аппетитом уплетала за обе щеки яблоко, взятое с алтаря Бодхисаттвы в гостиной этажом ниже.
Впрочем, в определенной степени это тоже можно было назвать разрушением.
Подумать только — яблоко, предназначенное в жертву Бодхисаттве!
Сюнь Росу не стала тратить на нее время, наклонилась и подняла с пола желтый лист.
Написанные кистью иероглифы не выцветали с годами. В тот самый миг, когда Сюнь Росу увидела черные знаки бацзы, они бросились виться вокруг ее кончиков пальцев, и в мгновение ока желтая бумага обратилась в пепел от черного пламени. Брови Сюэ Тун сошлись на переносице: наполовину обгрызенное яблоко в ее руке превратилось в золотую буддийскую печать в виде свастики и врезалось прямо в чернильные следы.
Сюнь Росу тоже не казалась такой уж слабой и беззащитной, какой выглядела на первый взгляд: она протянула руку и заблокировала летящую на нее буддийскую печать. В ту самую секунду, когда ее затянуло в черную дымку, Сюэ Тун услышала ее слова:
— Оказывается, этот злой дух всё это время следовал за мной, это моя кармическая связь.
На желтой бумаге были указаны бацзы Чжан Юэ: тринадцатого года назад, шестой лунный день, час Инь.
После смерти человека у того уходит семь дней на прохождение пути перерождения, на восьмой день душа пребывает в круговороте, и лишь на девятый касается земли.
Девять дней назад был день рождения Сюнь Росу и в то же время годовщина смерти ее отца.
Тринадцать лет назад клан Сюнь съехал из старой усадьбы. Все думали, что их семья из трех человек перебралась в город. И вправду в город, только вот не семья из трех человек.
Сюэ Тун осталась в кабинете. Не успела Сюнь Росу исчезнуть из виду, как желтая бумага вновь обрела прежний вид, упала на пол, и Чжан Юэ снова поднял ее.
Обычно в светильнике таится лишь одна навязчивая идея. Имя Сюэ Тун было высечено в Десятом Зале уже несколько сотен лет, и случаев, когда внутри подобной одержимости таился еще один слой Малой Сумеру, можно было пересчитать по пальцам одной руки.
Одна навязчивая идея на человека. Если только в теле этого злого духа не крылось больше одной души, из-за чего и пересеклись два слоя одержимости. Сюэ Тун уже сталкивалась с подобным однажды, еще до образования республики, в эпоху милитаристских распрей. Тогда некий даос из Маошань нуждался в упокоении, и она столкнулась с тремя слоями Сумеру, выбравшись оттуда далеко не невредимой.
Ситуация того даоса была сложной: при жизни он зарабатывал на жизнь истреблением злых духов в проклятых домах. Злых духов убивал без колебаний — даже если бы никто не вмешивался, стоило их накопленным за множество жизней заслугам исчерпаться, как их бы поразила небесная кара. Однако при уничтожении злых духов нельзя было питать жалость: стоило хоть капельке чистой души уцелеть, как она оказывалась вплетена в кармический узел. Пока он жил, злые духи были бессильны против него, но стоило ему умереть, как они переплелись с ним неразрывно.
Но Чжан Юэ было всего тринадцать лет, и вероятность столкнуться с призраком для него была крайне мала. Злой дух — редкость куда бо́льшая, чем убийца: его еще попробуй сыщи, не говоря уж о том, чтобы уничтожить.
Сюэ Тун во все глаза наблюдала, как Чжан Юэ поднял с пола желтую бумагу и сунул ее в карман, после чего окружающая обстановка вновь изменилась.
У Сюнь Росу была своя карма, и хотя Сюэ Тун очень хотелось сложить руки на груди и понаблюдать за представлением со стороны, упокоение Чжан Юэ входило в ее обязанности. Только закончив работу, можно было позволить себе отдых, иначе в противном случае не она станет глазеть на нелепое положение Сюнь Росу, а Сюнь Росу придет посмеяться над ее позором.
В пространстве Сумеру внутри светильника Сюнь Росу вернулась в старую усадьбу семьи Сюнь — ту самую, какой она была тринадцать лет назад.
Тринадцать лет назад в старой усадьбе семьи Сюнь еще кто-то жил, все вокруг содержалось в идеальном порядке. Во дворе стоял прямоугольный аквариум с золотыми рыбками. Воды там было совсем немного — даже не полметра в глубину, а в ней росли трехцветные чашевидные лотосы: красные, зеленые и белые. Несколько вуалехвостов целыми днями беззвучно плавали туда-сюда.
Двадцать пятое число пятого месяца по лунному календарю выдалось на юге удушливо жарким, ранним утром прошел дождь. Маленькая Сюнь Росу сидела во дворе со стульчиком в руках. Ее еще по-детски наивное личико слегка нахмурилось, в пальцах она зажимала три медные монеты, а на коленях лежала книга Гадание по И Цзин.
На кухне стряпали еду. Только что открыли крышку котла, и по двору поплыл запах свежесваренного риса. Сюнь Росу, только что сидевшая погруженной во все это с головой, тотчас отвлеклась, и одна из монет выскользнула из пальцев, упав так тихо, что она даже не заметила.
В этот момент за дверью раздался звонок велосипеда. Лицо Сюнь Росу озарилось радостью, она соскочила со стульчика и с криком Папа бросилась открывать ворота.
Все эти прошлые события она пережила на самом деле, но сейчас от них веяло какой-то нереальностью.
Мужчине, вошедшему в ворота, было за тридцать: интеллигентный, симпатичный, в очках в тонкой оправе, в левой руке он держал торт, а в правой — целый пакет со снеками.
Он приложил палец к губам со звуком тс-с и сунул пакет с лакомствами дочери:
— Быстро спрячь у себя в комнате, чтобы мама не увидела.
— Сусу, это твой папа вернулся? — послышался голос с кухни.
Мужчина слегка подтолкнул Сюнь Росу в спину:
— Иди скорее, я сам разберусь с твоей мамой.
Та маленькая Сюнь Росу побежала со снеками в свою комнату, а мужчина отозвался:
— Это я вернулся, купил Сусу торт.
Сюнь Росу до сих пор помнила тот торт. Десяток лет назад в уезде Цинцюй животный крем еще не был широко распространен, да и сам торт особо вкусным не назовешь: грубые коржи, до тошноты липкий крем, посыпанный серебристыми сахарными шариками. Никакого аромата, но это был последний торт в ее жизни.
Черные тени расплывались под ногами Сюнь Росу, постепенно формируя очертания человеческой фигуры, а воздух вокруг казался огромным, расплывающимся пятном туши.
Следом за мимолетным теплом старая усадьба погрузилась внезапную бурю. Тринадцатилетняя Сюнь Росу с пиалой в руках остро почувствовала неладное: ее отец оттащил девочку в угол и велел сидеть тихо, а мать уже вышла наружу, выбрав за столом персиковую палочку вместо палочки для еды.
Тринадцатилетняя Сюнь Росу была невысокой, но угол находился близко к окну, и стоило ей немного вытянуть шею, как она могла прекрасно разглядеть все, что творится снаружи.
В воздухе висел густой, неразбавленный запах крови. От каждого вдоха та, младшая Сюнь Росу, чувствовала саднение в груди и легких.
Во дворе их дома стоял мужчина в окровавленных одеждах с мертвенно-бледной кожей. Он волок за собой свежий труп со вспоротой грудью, из которой живьем вырвали сердце.
Это была первая встреча Сюнь Росу со злым духом — духом, который уже убивал людей. И почему-то она не испугалась. Ей лишь показалось, что этот злой дух жалок, труп жалок, и все существа, одиноко застывшие во дворе, вызывали жалость.
Сколько Сюнь Росу себя помнила, в их дом то и дело захаживала всякая нечисть: одни просили предсказать судьбу, другие — упокоить душу, но этот злой дух явно не искал ничего подобного.
Его взгляд упал на обеденный стол, и в углу он обнаружил подглядывающую маленькую Сюнь Росу. Встретившись с ней взглядом, злой дух оскалился:
— Она мне нужна, я хочу ее съесть.
— …Тц, а этот злой дух в еде не перебирает. У людей из клана Сюнь кишки черные, а мясо кислое и вонючее.
Этот циничный голос они слышали всю ночь напролет, к нему уже успели привыкнуть. Сюнь Росу, стоявшая рядом и наблюдавшая за зрелищем, обернулась и увидела Сюэ Тун, от которой исходила сплошная аура убийства.
— Ты пробовала? — бросила она в ответ.
— Догадалась.
На ладони Сюэ Тун пылал пучок черного пламени.
— Это та самая тоска, что способна зажечь Светильник, Призывающий Души. Ее извлекли из того старика. Видимо, Чжан Юэ признал в тебе свою дочь из прошлой жизни, его обида утихла, и он не стал чинить мне препятствий.
Он боялся, что Сюнь Росу пострадает, поэтому отпустил Сюэ Тун спасать ее.
— Я думала, что после перерождения у него начнется совершенно новая жизнь, он станет чьим-то сыном, отцом или даже дедом, — тихо произнесла Сюнь Росу. — И подумать не могла, что из-за меня он все равно обречен страдать, не дожив в этой жизни даже до тринадцати лет.
— С самого рождения он был опутан злым духом, из-за чего его судьба стала проклятой судьбой одиночки. Когда он изо всех сил сражался ради тебя, он уже был к этому готов, — пожала плечами Сюэ Тун. — Впрочем, это тоже долг, который он тебе задолжал.
Сюнь Росу повернула голову и уставилась на Сюэ Тун:
— И откуда тебе всё известно?
— Он носит фамилию Чжун. Если бы не долги, стал бы он бросать семейное наследие и идти в примаки в клан Сюнь? — усмехнулась Сюэ Тун. — Знаешь ли, у людей по фамилии Чжун ветви рода сильны и многочисленны, а накопленных ими заслуг с лихвой хватило бы на сытую и богатую жизнь потомков вплоть до старости. По сравнению с ними семья Сюнь — не больше чем нищенствующие оборванцы.
http://bllate.org/book/33911/4172911
Готово:
