Прошлый Чэн Сюйшэн, совсем как Чжун Дунъян, изо дня в день жил, опасаясь чужих взглядов — это было так жалко и так тяжело.
Если бы этот ребёнок превратился в его собственные шестнадцать лет, это было бы чересчур жестоко, к тому же ему всего двенадцать.
Дойти до восемнадцати лет — путь ещё долгий.
Чэн Сюйшэн не считал себя человеком, любящим совать нос в чужие дела, но всё же помимо воли то и дело устремлял взгляд на того мальчишку с четвёртого этажа. Сплетницы-старухи, гревшиеся на солнышке у входа, со вздохами рассказывали ему, что мать этого ребёнка тоже умерла в тяжелых родах, вот только ему не посчастливилось так, как Чэн Цяо, у которой есть прекрасный старший брат, а его отец — игрок.
Неудачливая судьба, не правда ли?
Всякий раз, когда он видел прятавшегося в углу подъезда Чжун Дунъяна, он неизменно вспоминал себя, зимой сжимающегося в комочек на раскладушке на балконе, поэтому он вовсе не возражал протянуть шерстяное одеяло или изредка завести этого ребёнка в дом, позволив ему переночевать.
В этом мальчике, ощетинившемся с головы до ног, он неизменно видел себя в юности.
И потому, когда его собственный далеко не самый тёплый дом окончательно рухнул, Чэн Сюйшэн забрал его к себе.
Пусть это будет всё равно что вырастить самого себя.
Ирония судьбы, воистину насмешка небес, думал Чэн Сюйшэн.
— Тебе не весело? — Чэн Цяо подвинулась поближе к сидевшему как на иголках Чжун Дунъяну и тихо спросила.
Чжун Дунъян покачал головой.
— Раз уж у тебя всё получилось, веселись давай, — она похлопала Чжун Дунъяна по спине. — Ты очень похож на брата, мне кажется, хотя бы по этой причине брат не станет бросать тебя на произвол твоей уродливой родни.
Чем это он похож? Чжун Дунъян озадаченно поднял голову.
— Бабушка Ли у входа говорила мне, что у тебя нет мамы, — Чэн Цяо болтала ногами. — У меня тоже.
— У брата она была, — Чэн Цяо поджала губы. — Так что, когда мама умерла, ему, наверное, было очень больно.
Чжун Дунъян нахмурился.
— Когда умер папа, брату пришлось растить меня, поэтому тогда нам оставалось лишь искать других взрослых, и наши родственники тоже были преужасными.
Тогда брату пришлось нелегко.
Ты сейчас так же жалок, как он в те дни.
Поистине потрясающие воображение слова. Чжун Дунъян сжал кулаки, чувствуя лёгкое головокружение.
— Так что тебе стоит знать, как сделать так, чтобы ты нравился ему ещё больше, — выговорив это, Чэн Цяо перестала всматриваться в подёргивающееся лицо Чжун Дунъяна, поднялась и направилась на кухню к брату.
Чжун Дунъян посмотрел на чёрный экран старого телевизора: его собственное отражение на экране постепенно искажалось, превращаясь в юного Чэн Сюйшэна.
Вот оно что. Чжун Дунъян почувствовал, как напрягаются и расслабляются его мышцы. Словно сменив чужое тело, он ощутил, как бьющееся в груди сердце принадлежит уже не ему.
Чтобы заслужить привязанность Чэн Сюйшэна, оказывается, требовалось перестать быть Чжун Дунъяном.
Но раз тот сам сказал, что согласен, оставалось лишь покорно смириться с ролью второго Чэн Сюйшэна.
Что ж, я согласен.
Я согласен спрятать самого себя, чтобы заслужить признание нового дома.
Чэн Сюйшэн разогрел недоеденную со вчерашнего дня еду и снова выставил блюда на стол.
Втроём они уселись за обеденным столом, доедая запоздалый праздничный ужин и глядя повтор новогоднего гала-концерта.
Чэн Цяо хватило пары ложек, и она тут же принялась капризничать, требуя пойти на улицу запускать хлопушки.
Чэн Сюйшэн с вздохом кивнул. Чэн Цяо радостно подпрыгнула, подхватила коробку с петардами и бенгальскими огнями и выбежала за дверь.
Услышав, что Чэн Цяо больше не ест, Чжун Дунъян тоже постеснялся оставаться за столом, торопливо проглотил остатки еды в пиале и собрался идти следом.
— Сиди, у меня к тебе разговор, — остановил его Чэн Сюйшэн.
Чжун Дунъян снова опустился на табурет, выглядя до крайности напряжённым.
— Чего ты нервничаешь?
Палочки в руках Чжун Дунъяна слегка дрогнули.
— Расслабься, просто поболтаем, — Чэн Сюйшэн откашлялся и мягко проговорил: — У меня, видишь ли, условия не ахти какие, да ещё младшая сестрёнка на руках. Если останешься со мной, твоя прописка так и останется висеть на твоих родственниках, ты будешь просто жить у меня. Я вовсе не какой-нибудь богатей и не смогу вырастить из тебя маленького принца, но кров и еда гарантированы, в школу ходить тоже сможешь. Попав в мой дом, тебе нужно будет заботиться о Чэн Цяо и о самом себе — это моё единственное требование к тебе.
Сможешь ты это сделать?
Это было требование, не содержащее почти никаких трудностей, и Чжун Дунъян закивал головой, словно клюющий зерно цыплёнок.
— Смогу.
— По дороге сюда я уже спрашивал тебя, но тогда это, пожалуй, смахивало на то, чтобы воспользоваться чужой бедой. Теперь я спрошу тебя снова: если ты не согласен, можешь отказаться, я подыщу тебе другую семью.
Чжун Дунъян поднял взгляд на сидящего перед ним мужчину. В уголках его губ таилась улыбка, и сам он, словно золотой святой воин, был окутан мягким ореолом света.
— Чжун Дунъян, хочешь ли ты пойти со мной домой?
Вопрос тот же, и ответ прежний.
— Хочу.
— Раз хочешь, так зови меня братом, семье не положено держаться так отстранённо, — Чэн Сюйшэн склонил голову набок и с улыбкой посмотрел на опустившего голову и роняющего слёзы Чжун Дунъяна. — Ого, да ты плачешь?
Чжун Дунъян шмыгнул носом, не поднимая головы.
— Брат.
— Ну вот. Ешь давай, ты ведь растёшь, пока не наешься — из-за стола не выходишь. В семье церемониться ни к чему; когда я был в твоем возрасте, уже до метра семидесяти дорос.
До чего высокий! Чжун Дунъян вспомнил прошлый школьный медосмотр: его собственный рост составлял всего метр шестьдесят.
Выходит, если он хочет быть больше похож на Чэн Сюйшэна, рост тоже имеет огромное значение. При этой мысли Чжун Дунъян с решительным выражением лица подцепил палочками кусочек курицы и торжественно сунул его в рот.
— ......Рост для детей этого возраста поистине инструмент для покорения вершин, — самодовольно подумал Чэн Сюйшэн, чей собственный нынешний рост составлял ровно метр семьдесят восемь.
Много лет спустя Чжун Дунъян, вымахавший до метра девяноста, не раз задавался вопросом: а не было ли в том росте, которым некогда хвастался Чэн Сюйшэн, некоторой погрешности?
Наевшись досыта, Чэн Сюйшэн убрал посуду и собрался вести Чжун Дунъяна на улицу к Чэн Цяо — взрывать хлопушки.
Однако Чжун Дунъян внезапно схватился за живот и объявил, что ему нужно в туалет. Чэн Сюйшэну пришлось выйти из дома одному, наказав Чжун Дунъяну не забыть запереть дверь, когда тот выйдет.
Чжун Дунъян отозвался, а услышав щелчок закрывающейся двери, на цыпочках прокрался на кухню, открыл кран и принялся мыть посуду.
Он должен стараться ещё усерднее, чтобы угодить Чэн Сюйшэну, чтобы у того не было ни единой причины прогнать его — только так он сможет надолго остаться в этом доме.
Это была стратегия.
Стоявший на улице и поджигавший хлопушки Чэн Сюйшэн увидел в окне мельтешащую мохнатую макушку и вздохнул.
Колючий ёжик, полный недоверия, что же сделать, чтобы ты без страха обнажил своё брюшко?
На второй день Нового года Чэн Сюйшэн нёс в обеих руках битком набитые свертки с целебными добавками, да и Чэн Цяо с Чжун Дунъяном не шли с пустыми руками — каждый тащил по ящику молока. Из-за этого им пришлось обходить родственников и коллег вереницей, нанося визиты вежливости, а перед выходом Чэн Сюйшэн в обязательном порядке намазал им руки смертельной дозой крема, так что ладони у обоих так и норовили соскользнуть.
Родственники и коллеги, завидев Чжун Дунъяна, вытягивали лица от изумления и спрашивали, чей это ребёнок, на что Чэн Сюйшэн неизменно отвечал каждому: Это тоже мой младший брат. Окружающие морщились, словно учуяв дурной запах, и смущённо бормотали, что не приготовили лишнего красного конверта, после чего всё же вытаскивали деньги и совали их Чэн Цяо. Чэн Цяо с улыбкой принимала каждый подарок и, сложив руки перед грудью, отвешивала почтительные поклоны в знак благодарности.
Чжун Дунъян прятался за спиной Чэн Цяо, опустив голову и чувствуя себя неловко. Чэн Сюйшэн подошёл и легко сжал его пальцы.
Нагруженная доверху подарками Чэн Цяо со стопкой красных конвертов в руках блаженно шмыгнула в комнату, и Чэн Сюйшэн последовал за ней по пятам. Чжун Дунъян остановился, опустился на диван и принялся тереть пальцы, не решаясь пойти следом.
Дверь закрылась, и Чэн Сюйшэн шлёпнул Чэн Цяо по заднице, едва та успела вытащить копилку и приготовилась запихивать туда купюры.
— Дай мне обёртку.
Чэн Цяо распечатала один из красных конвертов, вытащила деньги, а пустой конверт протянула брату.
Чэн Сюйшэн снова поинтересовался:
— Сколько ты в этом году заработала?
Чэн Цяо разложила деньги веером.
Всего две тысячи юаней.
Чэн Сюйшэн кивнул, вышел из комнаты Чэн Цяо, свернул в ванную и, вынув из кошелька две тысячи юаней, запихнул их целиком в бумажный конверт. Тот раздулся так, что казалось, будто его сейчас вытошнит, и лишь после долгих усилий Чэн Сюйшэну удалось запечатать край.
После этого он вернулся к дивану и сунул свёрток прямо в руки погруженному в медитативное ковыряние пальцев Чжун Дунъяну.
Чжун Дунъян посмотрел на едва не лопающийся красный конверт у себя на коленях, словно на взрывное устройство, тут же подхватил его и попытался всучить Чэн Сюйшэну обратно, наотрез отказываясь брать.
— Ну всё, бери. У Чэн Цяо и у тебя есть праздничные деньги, если ты будешь и дальше так отчуждаться, я рассержусь, — наигранно рассердился Чэн Сюйшэн.
Рука Чжун Дунъяна испуганно дрогнула, и он всё же забрал конверт.
— Спасибо, брат.
— Не за что, иди спрячь деньги и выходи ужинать, — Чэн Сюйшэн потрепал Чжун Дунъяна по макушке.
Сжимая в руке пухлый красный конверт, Чжун Дунъян толкнул дверь комнаты.
Чэн Цяо как раз задом кверху запихивала купюры по одной в свою керамическую свинью-копилку. Оглянувшись и увидев Чжун Дунъяна, она снова отвернулась и кивнула на подушку:
— Глянь, это твоё.
На другой подушке лежал точно такой же пухлый красный конверт.
Чжун Дунъян перевёл взгляд с конверта на постели на тот, что сжимал в собственной руке.
— Мой брат, должно быть, тоже дал тебе, но его деньги — это его, а мои — это мои.
Я ведь тоже очень щедрый человек.
Не успела она возгордиться, как ощутила, с какой силой её сзади кто-то сшиб с ног.
Чжун Дунъян крепко обхватил её со спины.
— Небеса, ты хочешь меня угробить?.. — с наигранной болью протянула Чэн Цяо.
— Спасибо, — глухо донеслось из-за спины у неё голоском, звучавшим так, будто говорящий уткнулся лицом прямо в её одежду.
— Только не вздумай пустить слёзы на мою одежду, не притворяйся, — Чэн Цяо заерзала, высвобождаясь из объятий Чжун Дунъяна.
Она порылась в шкафу и извлекла наружу жестяную корочку и маленький медный замочек с ключиком.
— Больше копилок нет, можешь складывать свои красные конверты сюда, а этот замочек и ключик оставь себе.
Чжун Дунъян взял жестяную коробку и завороженно уставился на изображенный на ней логотип молочных ирисок.
— Идите ужинать! — раздался с кухни голос Чэн Сюйшэна.
— Убирай тут сам, я пошла, — с разрумянившимся лицом выпалила Чэн Цяо и выбежала из комнаты.
До сей поры у Чжун Дунъяна не было никаких долгосрочных планов и целей на жизнь: он жил одним днём, не ожидая ничего от завтрашнего и не смея оглядываться на вчерашнее, но теперь в его голове теснилось слово по имени «счастье».
Он почему-то ждал с надеждой и завтрашний день, и послезавтрашний, и тот, что наступит за ним.
http://bllate.org/book/33833/4162730
Готово:
