Сун Шиянь не было дома, и Сун Чэнъи тоже пропал. Фан Хуэйсу обзвонила их обоих, но братья не взяли трубку.
Когда они наконец вернулись, Фан Хуэйсу быстро подошла. Старший сын вышел с пассажирского сиденья, от него слабо пахло алкоголем. Фан Хуэйсу замерла:
— Вы пили?
Сун Чэнъи ответил:
— Не пил. Просто случайно пролил на себя бокал вина.
Сун Шиянь, выходя из машины, как раз услышал эти слова и бросил на Сун Чэнъи взгляд. Если бы глазами можно было ругаться матом, Сун Чэнъи уже умер бы от проклятий.
Какого чёрта, трезвый, а ведёт машину так паршиво!
Фан Хуэйсу посмотрела на него:
— Сяоянь, ты выпил имбирный отвар?
Сун Шиянь отвел взгляд:
— Выпил.
Стоявший рядом Сун Чэнъи тут же разоблачил его:
— Половину вылил.
Сун Шиянь мгновенно зыркнул на Сун Чэнъи так, что во взгляде читалось уже не просто ругательство, а желание убить.
Сун Чэнъи даже боковым зрением не удостоил Сун Шияня вниманием, оставив его на воспитание Фан Хуэйсу, а сам поднялся наверх переодеваться.
Сун Шияню очень хотелось схватить невидимый ошейник на шее Сун Чэнъи, стянуть его вниз и как следует отлупить, но его перехватила Фан Хуэйсу.
Она заново сварила миску имбирного отвара и лично проследила, чтобы Сун Шиянь выпил всё до дна, и только после этого отпустила его в комнату.
С полторашками имбирного отвара в желудке и полной грудью злости Сун Шиянь ворочался в постели пол-ночи и кое-как заснул только в три часа утра.
***
В первый день нового года этот трудоголик Сун Чэнъи вновь таинственным образом исчез.
Сун Шиянь чувствовал себя прекрасно. Сейчас он по-настоящему раздражался на Сун Чэнъи и искренне желал до самого своего отъезда пятого числа не видеть его вовсе — было бы идеально, если бы они до конца дней своих жили так, будто не знают друг друга.
Фан Хуэйсу переживала за старшего сына: за день она звонила Сун Чэнъи дважды, спрашивала, где он, вернется ли обедать и вернется ли ужинать.
Оба звонка были сделаны на глазах у Сун Шияня. Сун Шиянь слышал, как тот человек на том конце провода отвечал, что возникли небольшие технические проблемы, поэтому на обед он не вернется и на ужин тоже.
Положив трубку, Фан Хуэйсу тяжело вздохнула:
— Я с таким трудом дождалась, пока ты вернешься, а твоего брата снова нет. Праздник на дворе, а вся семья никак не собирется вместе.
Сун Шиянь ковырял вилкой торт, опустив голову и молча.
Сун Чжэнтин любил работу больше, чем семью, Сун Чэнъи тоже любил работу больше, чем семью, и только Фан Хуэйсу, убежденная сторонница семейного очага, страдала от этого.
Хотя Сун Чэнъи не было дома, пустым он вовсе не казался: людей, пришедших поздравить Сун Чжэнтина с Новым годом, хватало. Некоторые по возрасту превосходили самого Сун Чжэнтина; они заявляли, что привели младшее поколение засвидетельствовать почтение, но на деле лишь хотели зайти с чёрного хода и попросить Сун Чжэнтина пристроить молодёжь на теплое местечко.
Сун Шияню не нравилась эта суета, выслушав пару фраз, он ушел к себе в комнату, однако вскоре Фан Хуэйсу позвала его спуститься вниз.
Один из двоюродных дядей Сун Шияня пришел с семьей — и вовсе не ради новогодних поздравлений: он привел младшего внука, чтобы поблагодарить Сун Шияня.
Этот внук и был тем мальчишкой, которого Сун Шиянь спас прошлым вечером. Родители ребенка тоже пришли и торжественно выразили Сун Шияню свою благодарность.
Фан Хуэйсу была очень рада. Младший сын доставлял ей больше всего хлопот, причем волновала ее не только его учеба, но и отношения с домашними.
Зная, что Сун Чжэнтин предвзято относится к Сун Шияню, Фан Хуэйсу нарочно произнесла:
— У Сяояня просто характер порой вспыльчивый, но душа у него добрая, он с самого детства рос отзывчивым.
Родители мальчика тут же поспешили согласиться, остальные присутствующие тоже воспользовались моментом и отвесили Сун Шияню пару похвал, а Сун Чжэнтин на удивление не сказал ни единого омрачающего настроения слова.
Сун Шиянь совершенно неожиданно для себя выслушал кучу комплиментов, но большой радости в душе не почувствовал. Он еще не оправился от смены часовых поясов и едва наступал вечер, как его начинало клонить в сон. Сказав об этом Фан Хуэйсу, он поднялся в комнату и заснул, а когда проснулся, было уже десять часов вечера.
Зная, что у Сун Шияня проблемы со сном, Фан Хуэйсу не стала будить его на ужин, а попросила повара оставить еду.
Аппетита у Сун Шияня не было: он съел пару кусочков закуски и выпил полмиски кажи. Росший в изнеженности, он обладал нулевыми навыками бытового самообслуживания, однако умел пользоваться посудомоечной машиной. Стоило ему забросить туда тарелки, как стеклянная дверь, ведущая в гараж, отворилась.
Вошел Сун Чэнъи. Строгое кашемировое пальто окутывало его холодом, а брови и глаза под светом ламп казались резкими и суровыми.
Сун Чэнъи был занят весь день и, судя по всему, вовсе не был настроен возиться с Сун Шиянем. Скользнув по нему взглядом, он уже собирался подняться наверх, но Сун Шиянь окликнул его:
— Эй.
— Это ты притащил сюда семейку того сопливого мальчишки?
Если бы они хотели лишь поблагодарить за вчерашнее спасение ребенка, родителям было бы вполне достаточно заглянуть в гости с подарками в знак искренности. Но притащились еще дедушка с бабушкой — с какой стороны ни посмотри, выглядело это подозрительно и странно.
Сун Чжэнтин стал бы расследовать, почему тот вчера свалился в воду. Фан Хуэйсу, даже узнай она причину, не стала бы поднимать такой шум. Поразмыслив над всем, Сун Шиянь пришел к выводу, что на подобное способен только Сун Чэнъи.
И вовсе не обязательно ради того, чтобы заступиться за него — возможно, это был лишь способ Сун Чэнъи продемонстрировать свою власть и жажду контроля.
Сун Чэнъи обернулся. Ростом Сун Шиянь не был обижен, но Сун Чэнъи возвышался над ним еще сантиметров на пять. Его взгляд сверху вниз сочился пренебрежением, отчего Сун Шиянь испытал неприятный укол раздражения и, вздернув подбородок, уставился в ответ.
Подобно взъерошенному уличной коту, выпустившему когти.
Думаешь, что защищаешься, а на деле — лишь пускаешь пыль в глаза, храбрый снаружи, но трусливый внутри.
Сун Шиянь показал Сун Чэнъи средний палец:
— Чего уставился?
Сун Чэнъи ничего не ответил, лишь медленно вытянул из воротника галстук — так неторопливо, словно дикий зверь освобождался от оков, а мрачная тень в глубине его глаз внушала суеверный страх.
Инстинктивно почуяв опасность, Сун Шиянь попытался бежать, но было уже поздно. Сун Чэнъи связал ему руки галстуком, уперся коленом в подколенную ямку, впечатал в дверцу холодильника, а затем прошептал прямо на ухо:
— Пожил за границей, так вернулся и разучился старшего брата называть?
— Пошел к черту! Ты, мать твою...
Сун Шиянь открыл рот, чтобы обругать Сун Чэнъи, но тот сунул ему руку в рот, большим пальцем проведя по острому зубу, и произнес:
— Ничего, если не умеешь — братишка научит заново.
Подушечка пальца Сун Чэнъи с силой давила на зубы Сун Шияня. Боль была такой, будто зубы пытались поддеть ножом, а изо рта неконтролируемо потекли слюны.
Внутри него закипела жгучая волна гнева и унижения. Он попытался боднуть обидчика головой, замахать ногами, но все попытки были на корню подавлены жесткой силой Сун Чэнъи.
От удара затылком Сун Шияня подбородок Сун Чэнъи покраснел, а воротник рубашки, лишенный поддержки галстука, сбился и помялся. Сун Шиянь выглядел как гигантское стихийное бедствие, из-за которого Сун Чэнъи утратил всякий приличный вид.
Сун Чэнъи с еще большим усилием сжал челюсть Сун Шияня, надавливая на его острые зубы и требуя, чтобы тот назвал его братом.
С тех пор как два года назад Сун Чэнъи выдворил его за границу, Сун Шиянь больше ни разу не назвал его братом. Тем более он не собирался сдаваться сейчас, в такой ситуации, и из его горла вырывались лишь невнятные хрипы: убирайся, сдохни, и не мечтай.
Ни одно из этих слов Сун Чэнъи слышать не хотел.
Тогда Сун Чэнъи добавил второй палец, зацепив и прижав язык Сун Шияня так, что тот больше не мог издать ни единого раздражающего звука. Лишь после этого Сун Чэнъи наконец остался доволен.
***
Нанеся на лицо всевозможные вечерние уходовые средства и беспокоясь, что Сун Шиянь остался голоден, Фан Хуэйсу заметила горящий внизу свет и спустилась.
— Сяоянь.
Лицо Сун Шияня было прижато к дверце холодильника. Только что он попытался отбиться и врезать Сун Чэнъи, но тот в два счета прижал его к холодильнику, превратив в несчастного ящера-неудачника, прилепленного спереди к бытовой технике, с упертым в спину жестким телом Сун Чэнъи. Одна его нога висела в воздухе, не находя опоры.
Внезапно услышав голос Фан Хуэйсу, Сун Шиянь подпрыгнул от испуга и попытался пнуть Сун Чэнъи той самой висящей ногой, и Сун Чэнъи тут же отпустил его.
Обретя свободу, Сун Шиянь задрожавшими запястьями сдернул с себя стягивавший его галстук и спрятал в карман как раз в тот момент, когда Фан Хуэйсу появилась на пороге кухни, одарив их удивленным взглядом.
Сун Шиянь одернул одежду, изо всех сил стараясь казаться невозмутимым, и выдавил:
— Мам.
Фан Хуэйсу окинула взглядом растрепанного младшего сына, а затем перевела глаза на старшего — тоже не в лучшем виде, с несколькими подозрительными красными следами на лице. Удивление на ее лице сменилось тревогой.
— Вы что... подрались?
Сун Чэнъи вытянул две салфетки. Его пальцы были мокрыми, а кожа покрыта следами от укусов, в некоторых местах даже до крови выступила ярко-красная плоть.
Не дав Фан Хуэйсу толком разглядеть раны, Сун Чэнъи убрал руку и спокойно произнес:
— Я спать. Мам, ты тоже ложись пораньше.
Теперь он вел себя как настоящий хозяин дома, которому, сколь бы потрепанным он ни выглядел, не нужно было перед кем-то оправдываться.
А вот Сун Шияню не повезло: ему приходилось терпеть материнскую заботу и бесконечные нравоучения.
— Мам понимает, что ты держишь обиду из-за предложения брата поехать учиться за границу, но ты же видел, какая тогда была ситуация. Отправить тебя за рубеж оказалось лучшим решением, и винить его в этом действительно нельзя.
Сердце Сун Шияня рухнуло на дно. Ему страшно захотелось спросить Фан Хуэйсу: какая тогда была ситуация? И в чем конкретно он был виноват? К тому же то, что сделал Сун Чэнъи, не было предложением — это был ультиматум! Насильственный приказ! Его мнения никто даже не спросил!
Слова уже вертелись на языке, но в последний момент он заставил себя замолчать. Сун Шиянь несколько раз сглотнул слюну, проглатывая подступившие эмоции, и выдавил:
— Угу, я понял.
Услышав это, Фан Хуэйсу улыбнулась и снова принялась расхваливать Сун Чэнъи:
— Смотри, ты ведь лицу брата несколько синяков оставил, а он даже пальцем тебя в ответ не тронул. Все равно ведь переживает за тебя.
Только теперь Сун Шиянь задним числом осознал всю глубину коварства Сун Чэнъи: его собственные следы оставались скрыты от посторонних глаз, а чужие взгляды падали лишь на нетронутого с виду Сун Чэнъи!
Вот же сукин сын этот Сун Чэнъи, до чего же он злопамятный гад!
Вернувшись в комнату, Сун Шиянь оттянул губу и принялся осматривать зубы в зеркало.
Десны покраснели, налившись кровью, словно зубы действительно расшатались. На следующий день во время еды во рту ощущался сильный дискомфорт — стоило слегка пожевать что-то потверже, как тут же становилось больно.
Сун Шиянь мысленно проклинал Сун Чэнъи снова и снова: как только представится подходящий случай, он непременно выбьет тому пару зубов, чтобы тот тоже прочувствовал эту прелесть!
***
День рождения Сун Шияня выпадал на четвертый день первого лунного месяца, и семья собралась за редким праздничным ужином в полном составе.
Фан Хуэйсу очень любила такие теплые моменты, когда муж и оба сына собирались за одним столом, и специально заказала для Сун Шияня огромный торт в честь его двадцати двух лет.
После ужина Сун Чэнъи снова уехал на машине.
Фан Хуэйсу поинтересовалась у Сун Чжэнтина, почему тот даже в праздники остается таким занятым — она переживала, что здоровье сына не выдержит нагрузок. Сун Чжэнтин, напротив, полностью одобрял волчий настрой Сун Чэнъи на карьеру, велел жене не забивать голову глупостями и бросил, что ее излишняя материнская мягкость только портит детей.
Не желая, чтобы Фан Хуэйсу выслушивала упреки от Сун Чжэнтина, Сун Шиянь предложил съездить в храм, чтобы воскурить благовония.
Фан Хуэйсу была ревностной буддисткой и каждый год жертвовала храмам крупные суммы. Изначально она планировала поехать помолиться только пятнадцатого числа, поскольку четвертый день считался неблагоприятным для поездок, но местные храмы под это табу не подпадали, а Сун Шиянь к тому же вскоре должен был уехать далеко. Поразмыслив немного, Фан Хуэйсу согласилась.
http://bllate.org/book/33636/4134678
Готово:
