Холодный ветер так и норовил забраться под воротник, у Сун Шияня покраснел кончик носа, да и настроение полностью пропало. Он поднялся, собираясь вернуться в дом, но в этот момент в тичном ночном небе началось пиротехническое шоу, и Сун Шиянь остановился, чтобы понаблюдать.
В этом районе запрещено запускать фейерверки, так что Сун Шиянь быстро сообразил, что это дроны.
Некоторое время назад он смотрел шоу световых дронов на площади в Лас-Вегасе — больше тысячи светодиодных квадрокоптеров, каждый оснащен двумя дымовыми эффектами и пиротехническими зарядами, но зрелищность всё равно не дотягивала до нынешней. Оставалось только гадать, кто же вбухал такие деньжищи в грандиозное представление.
Младшее поколение семьи было явно в восторге: детишки один за другим запрокинули круглые головы, на мгновение закрыв свои докучливые рты, и с восторженным видом глядели на фейерверк в небе.
Один плотноватый ребёнок так увлёкся созерцанием дронов, что забыл, будто стоит у края бесконечного бассейна, качнулся всем телом и едва не свалился в воду. Сун Шиянь отреагировал молниеносно: ухватив мальчишку за воротник, он выдернул его обратно.
Мальчик перепугался и, размахнувшись, заехал Сун Шияню прямо в угол глаза и в грудь. Тот не удержал равновесия и с глухим звуком рухнул в воду плашмя, вверх конечностями, подняв брызги, которые переполошили многих.
Сун Шиянь захлебнулся водой, с трудом выплыл на поверхность, промокшая одежда намертво прилипла к телу, а от порывов ледяного ветра дрожь пробирала до самых костей.
Лицо Сун Чжэнтина сделалось отвратительным — он посчитал, что Сун Шиянь только опозорил его, и, сдерживая гварющий гнев, процедил:
— Какой позор здесь устраивать, иди в дом, переоденься!
Сун Шияня бил крупный дробный озноб, а на сердце царила ледяная пустыня.
Двое двоюродных братьев вытащили Сун Шияня наверх, а Фан Хуэйсу поспешно подошла, завернула его в огромное полотенце и велела кому-то сварить для Сун Шияня имбирный отвар.
— Не нужно.
Сдерживая раздражение, Сун Шиянь успокоил Фан Хуэйсу несколькими словами, в одиночку вернулся в комнату, сорвал мокрые вещи и встал под холодный душ. Из-за высокой температуры в помещении озноб быстро прошёл, но мрак на душе остался.
Вскоре Фан Хуэйсу постучала в дверь:
— Сяоянь, я принесла тебе имбирный чай. В такой холод купаться в ледяной воде — не хватало ещё простудиться.
Сун Шияню совсем не хотелось открывать дверь Фан Хуэйсу.
Фан Хуэйсу придерживалась традиционных взглядов, свято веря, что мир в семье — залог процветания во всём, и служила главным цементом для их домашнего очага. Когда Сун Шиянь совершал ошибки, она заступалась за него перед Сун Чжэнтином, и точно так же перед самим Сун Шиянем жаловалась на то, как тяжело приходится Сун Чжэнтину.
В этом году ему решительно не хотелось выслушивать жалобы о том, как нелегко приходится Сун Чжэнтину, и он бросил Фан Хуэйсу:
— Я переодеваюсь. Спускайтесь пока к гостям, я скоро подойду.
Фан Хуэйсу дала пару напутствий, велев Сун Шияню сменить одежду на что-то теплое и высушить волосы перед схом, и лишь услышав согласие Сун Шияня, удалилась.
Сун Шиянь посидел на диване напротив кровати, немного поиграв в телефоне, но опасаясь бесконечных нравоучений Фан Хуэйсу, всё же спустился в столовую выпить имбирного чая.
Пойло оказалось отвратительно на вкус, и Сун Шиянь, отпив половину, вылил остальное. Позади послышались шаги, и решив, что это идёт Фан Хуэйсу, он торопливо убрал руку и поднёс пиалу ко рту.
Слишком резко дёрнувшись, Сун Шиянь поперхнулся и выкашлял несколько капель имбирного сока.
Чья-то рука протянула сзади несколько салфеток. Не вглядываясь, Сун Шиянь быстро взял их и принялся вытирать рот, продолжая кашлять. Наконец приступ прекратился, и он ощутил запах алкоголя.
Фан Хуэйсу отроду не пила спиртного, и озадаченный Сун Шиянь обернулся. Стоявший за спиной человек протянул ещё две салфетки и, никак не ожидая, что Сун Шиянь повернётся, едва не столкнулся с ним носами — их дыхание смешалось, касаясь щёк друг друга.
Узнав Сун Чэнъи, Сун Шиянь уже собирался нахмуриться, но реакция собеседника оказалась куда бурнее.
Похоже, Сун Чэнъи был пьян: человек, который, казалось, не дрогнул бы и перед обрушением горы Тайшань, сейчас с трудом скрывал эмоции. Он резко отпрянул, увеличивая дистанцию между ними, а в глубине его глаз открыто читалось самое откровенное отвращение к Сун Шияню.
Всё длилось всего несколько секунд, после чего Сун Чэнъи быстро взял себя в руки и справился о том, как это Сун Шиянь угодил в воду.
Сун Шиянь отчетливо уловил неприязнь и омерзение, с какими тот к нему относился. И без того всё шло наперекосяк этой ночью, а Сун Чэнъи стал последней каплей, сломавшей хребет верблюда, и заставил неприязнь Сун Шияня к семье Сун достичь неконтролируемого предела — оставаться здесь хоть на секунду казалось выше сил.
Он оттолкнул Сун Чэнъи и с потемневшим лицом зашагал прочь.
Когда они поравнялись, Сун Чэнъи перехватил его за запястье и нахмурился:
— Куда собрался?
Сун Шиянь обернулся и рявкнул:
— Не твоего ума дело!
Выдернув руку, Сун Шиянь подхватил с тумбы ключи от машины и выгнал из гаража Майбах.
Серпантин вился широкой лентой, в канун Нового года на дороге не было ни души, кроме мчавшейся стрелой машины Сун Шияня, и путь оказался абсолютно свободным. На половине дороги сзади настиг другой автомобиль, приближавшийся с включенной аварийкой.
Сун Шиянь сбавил скорость — едущая позади машина тоже замедлилась; он прибавил газ — преследователь последовал его примеру, а телефон трезвонил без остановки, высвечивая на экране имя Сун Чэнъи.
Сун Шияню всё это осточертело, вся накопившаяся ярость требовала выхода, и он схватил трубку, отвечая на звонок сплошной руганью:
— Ты конченый дебил, за руль пьяным садиться! Если хочешь подохнуть, свали куда-нибудь подальше! Пока об этом не узнала мама, мне плевать, даже если тебя размажет в лепёшку!
Высказавшись, Сун Шиянь сбросил вызов и вдавил педаль газа в пол, желая навсегда оставить Сун Чэнъи позади.
В тринадцать лет он занимался в гоночном лагере для подростков, проходил профессиональные тренировки и почти не сбрасывал скорость на поворотах. Он заходил на поворот с внешней стороны, смещался к внутренней и на полной скорости вылетал на прямую, пуская машину в красивый занос.
Машина Сун Чэнъи постепенно скрылась из виду, но Сун Шиянь не ослаблял бдительности: не сводя глаз с зеркала заднего вида, он наотмашь пролетел следующий поворот.
Где-то неподалёку раздался оглушительный грохот, заставивший заложило уши Сун Шияня, а окружающие горы, казалось, даже покачнулись.
Пульс взметнулся до небес, в горле пересохло.
— Брат...
Он резко ударил по тормозам, и едва миновавший поворот автомобиль, словно на скользком льду, оставил на красно-белом асфальте длинный тёмный след.
Бешено крутя руль, Сун Шиянь с трудом выровнял машину и замер посреди пустой горной дороги. Не успел автомобиль остановиться, как он распахнул дверь, собираясь выскочить наружу, но ремень безопасности рывком вернул его на сиденье, больно впившись в правое плечо.
Только тогда Сун Шиянь вспомнил, что всё ещё пристёгнут. Копошась дрожащими руками, он отстегнул ремень, выпрыгнул наружу и сломя голову бросился обратно к Сун Чэнъи.
Глава 3
На горной дороге тускло горели фонари, их мертвенно-жёлтый свет напоминал указатели на дороге в подземное царство. В голове Сун Шияня мелькали страшные картины: везде Сун Шиянь видел окровавленного Сун Чэнъи и разбитую вдребезги машину.
Добежав наконец до места аварии, он обнаружил, что ситуация выглядит лучше, чем рисовало воображение — по крайней мере, обошлось без пожара и взрыва.
Чёрный агат — автомобиль XC90, на котором ехал Сун Чэнъи, — напоминал задевший всё подряд дикий зверь: массивный перед врезался в дорожное ограждение, фары раскололись, а металлический отбойник покривился.
Двигатель издавал сдавленное хрипение, точно испускающий дух зверь.
Сердце Сун Шияня судорожно сжалось, а ноги на миг стали ватными.
Это был топовый XC90 с глухой тонировкой, так что сквозь стёкла Сун Шиянь абсолютно ничего не видел внутри. Охваченный яростью и тревогой, он принялся исступленно колотить по деформированной двери.
— Брат!
Скинув куртку и обмотав ею руку, Сун Шиянь сжатыми кулаками принялся наотмашь бить по стеклу. В этот момент оконное стекло медленно опустилось, и они неожиданно встретились взглядами с Сун Чэнъи.
Никаких сломанных рук и ног или проткнутой стальной трубой груди, о которых думал Сун Шиянь, не было — волосы Сун Чэнъи были лишь слегка растрёпаны, а рубашка помята. Стоило окну опуститься, как в салон ворвался горный ветер, взметая пряди на лбу. Вложи сейчас ему в руку сигарету — и вылитый мафиозный босс из гонконгских боевиков, только что расправившийся с врагами.
Сун Шиянь так и замер с занесённым для удара кулаком. Сун Чэнъи сидел на водительском месте со спокойным и безмятежным видом, а на руле покоилась сдувшаяся подушка безопасности.
Сун Шиянь перевёл взгляд с подушки безопасности на Сун Чэнъи, чувствуя себя так, будто врач вынес смертный приговор, но в назначенный день пациент оказался живее всех живых. Он понятия не имел, стоит ли ему сводить счёты с шарлатаном от медицины или радоваться чудесному спасению.
Сун Шиянь разлепил губы:
— Ты...
Стоило произнести лишь одно слово, как ледяной ветер привёл его в чувство, и волна ярости подступила к самому горлу:
— Не умеешь водить — вали обратно в автошколу учиться, а если хочется сдохнуть, поезжай туда, где нет людей! Если бы не страх расстроить маму, мне плевать бы на тебя было!
Сун Чэнъи поправил циферблат часов на запястье и равнодушно произнёс:
— Моя машина больше не заведется. Перегони свою.
Сун Шияня едва не хватил удар: мало того, что этот чёрт устроил аварию, так еще и командует им!
В вспышке слепой ярости Сун Шиянь потерял всякий стыд:
— Почему ты тогда не разбился насмерть!
Сун Чэнъи, судя по всему, посчитал гнев Сун Шияня недостойным внимания и пропустил слова мимо ушей:
— Я слишком долго отсутствовал, отвези меня домой.
Сун Шиянь в упор глядел на Сун Чэнъи. Между ними свистел ночной ветер: один полыхал от ненависти, другой оставался невозмутимым.
Сун Чэнъи прекрасно знал, на какие рычаги надавить, и вновь повторил:
— Не дури, мама будет волноваться.
— Не смей упоминать маму! — Сун Шиянь со злости пнул дверь автомобиля и процедил сквозь зубы: — Какое ты имеешь право читать мне мораль?
Оставив на машине Сун Чэнъи две вмятины, Сун Шиянь развернулся и решительно зашагал прочь.
Спустя добрый десяток минут Сун Шиянь с отвратительной гримасой на лице подогнал машину.
Настроение у него было скверное, ехал он быстро. На подъезде к вилле располагались «лежачие полицейские», но в уверенности, что вокруг ни души, он даже не думал сбрасывать скорость, так что на каждой искусственной неровности днище машины оглушительно гремело.
После такой поездки ему, пожалуй, придётся выложить кругленькую сумму за штрафы.
Впрочем, Сун Шияню было наплевать: всё равно после Нового года он отсюда уедет, и в следующий раз пусть хоть сам Небесный Владыка спускается — сюда он больше ни за что не вернется!
Сун Чэнъи ни слова не сказал по поводу лихаческой езды Сун Шияня, лишь изредка поднимая руку, чтобы поправить часы.
Циферблат покрылся сетью трещин от удара. Часы были немецкого производства, крайне практичные — стрелки исправно отсчитывали каждую секунду, не собираясь бастовать из-за полученных «ран».
Сун Шиянь боковым зрение покосился на часы Сун Чэнъи и презрительно скривил губы.
В день совершеннолетия Сун Чэнъи Сун Чжэнтин подарил ему дорогие именные часы, но тот лишь принял их и никогда не носил. Когда Сун Шиянь поинтересовался почему, брат ответил, что они мешают ему играть в баскетбол.
Ну и отлично! Теперь он больше не играет в баскетбол, забросил спортивную одежду, таскает с собой разбитую жестянку и затягивает галстук, изображая холодного и высокомерного преуспевающего босса.
Лицемер!
Когда они вернулись, семейный ужин уже подходил к концу.
Фан Хуэйсу переживала за Сун Шияня. Заметив, что он долго не спускается, она испугалась, не поднялась ли у него температура, и отправилась на второй этаж стучать в его дверь.
http://bllate.org/book/33636/4134677
Готово:
