Он проработал водителем в семье Си уже двадцать лет, повидал немало людей самого разного толка и повидал немало грозных, внушающих трепет президентов. Но он ещё никогда не встречал человека, похожего на Цзи Цина — одновременно прекрасного и опасного.
Казалось, откажись он — и в следующую секунду острый меч вонзится ему в грудь.
— Хорошо, — тихо отозвался водитель.
Когда все ушли, Цзи Цин прислонился спиной к деревянным перилам.
Перед ним стояли старые качели: краска на железных цепях облупилась от времени, на них проступила темно-бурая ржавчина, и откуда-то изнутри слабым дуновением тянуло сырым запахом земли, похожим на подвальный.
Цзи Цин на мгновение погрузился в оцепенение, и давние воспоминания прорвались наружу, с нетерпением заявляя о своём существовании.
Пара рук, покрытых тонкими мозолями, вела его за руку по саду, а затем бережно усадила на качели.
— Цин-Цин, будь послушным, хорошо? Брат защитит тебя, не нужно драться с теми людьми.
Каркас качелей начал мерно и невысоко раскачиваться.
Яркие краски цветов в поле зрения заплясали.
Цзи Цин услышал собственный голос: — Не хочу, Цзи Мусы заслуживает того, чтобы его побили.
Воспоминания растаяли, словно прилив. Цзи Цин пришел в себя и только тогда заметил, что у окна уже нет старшего брата Цзи Яньюя.
Он передвинул уставшие от долгого стояния, слегка онемевшие ноги, зашагал обратно в особняк, на секунду задержался перед дверью комнаты Цзи Яньюя, но затем повернул в сторону кабинета на третьем этаже.
Семья Цзи редко заходила в этот кабинет. Лишь когда старший господин Цзи приезжал погостить в родовое гнездо, он проводил здесь время за каллиграфией и живописью, чтобы скоротать досуг.
Поэтому все принадлежности для рисования были здесь в полном порядке.
Цзи Цин взял две маленькие чашечки воды, поставил их перед столом и расстелил на столешнице состаренную бумагу шэнсюань.
На мгновение в тишине комнаты раздался лишь едва слышный шелест кончика кисти, скользящего по бумаге.
Под быстрыми, словно летящий дракон и змея, масками постепенно проступали очертания пейзажа.
Заснеженная вершина горы, свирепый ветер с гулом проносится мимо, качели, сплетенные из изумрудных лиан, раскачиваются на ветру и, ударяясь о падающие снежинки, с глухим стуком рассыпаются.
В конце концов всё погружается в абсолютную тишину.
Цзи Цин убрал руку и долго смотрел янтарными глазами на место, где прожил тысячу лет, запечатленное на холсте.
Спустя мгновение он сменил кисть на чуть меньшую и поставил подпись.
Тук-тук...
Раздался стук в дверь.
Он с невероятной быстротой вытянул из стопки другой чистый лист шэнсюаня и правым взмахом руки накрыл им только что завершенную работу.
— Войдите.
Дверь отворилась, и вошел управляющий Ли: — Второй молодой господин, молодой господин из семьи Кун, Кун Чжичжи, пришел навестить вас. Он ждет вас в главной гостиной.
Помолчав, он добавил: — Хотя семья Кун и не идет ни в какое сравнение с такими старожилами, как семья Си и семья Цзи, они уже входят в число влиятельных новичков. Второму молодому господину стоило бы умерить свой нраф.
Цзи Цин равнодушно кивнул, мысленно пробежавшись по воспоминаниям в попытке отыскать хоть какие-то образы, связанные с Кун Чжичжи.
Спустя несколько секунд в памяти не обнаружилось ничего.
— Мм, — холодно отозвался он, покидая кабинет. Уже перед самым закрытием двери он бросил управляющему Ли, стоявшему у письменного стола: — Не трогай то, что лежит на столе.
Управляющий Ли, уже собравшийся прибраться на столе, замер, неловко зависнув в воздухе.
Дождавшись, пока шаги стихнут, порыв ветра из полуоткрытого окна ворвался в комнату, подхватил тонкий лист шэнсюаня, тот качнулся в воздухе и вновь бесшумно опустился на стол.
Управляющий Ли опустил взгляд и увидел, что из-за этой неожиданности картина, прятавшаяся под чистым листом, полностью открылась его взору.
Изящные маски, смелая и гармоничная палитра — всплеск зелени на фоне холодных оттенков таил в себе такую мощную жизненную силу, что на душе сразу становилось легко и светло.
Управляющий Ли на мгновение затаил дыхание.
Он провел подле главы семьи Цзи почти три десятка лет и давным-давно пропитался атмосферой китайской живописи. Его способности к оценке ничуть не уступали экспертам с арт-рынка, однако эта работа все равно заставила его потерять дар речи.
Кто это написал?
Как такое возможно?
Уж не Цзи Цин ли?
Он торопливо перевел взгляд в правый нижний угол, ища подпись.
Там значилось: Сюань Цин.
Управляющий Ли облегченно выдохнул.
И впрямь не Цзи Цин.
С его нулевыми познаниями в искусстве и полным непониманием тягот реальной жизни, откуда у этого молодого господина могли взяться картины со столь глубоким подтекстом?
Наверное, старый господин любовался ею, да забыл убрать.
Он достал телефон, сделал снимок, собираясь позже расспросить об этом старшего господина Цзи, снова накрыл работу разлетевшейся бумагой и вышел из кабинета.
В то же время.
Цзи Цин не стал сразу спускаться в главную гостиную к Кун Чжичжи, а направился прямо на кухню.
Занятия китайской живописью отняли у него слишком много сил.
Странное чувство голода накатило с новой силой.
Он постучал по стеклянной раздвижной двери кухни, и когда две женщины внутри обернулись, произнес: — Сестра, мне нужна мина с морепродуктами. Поменьше соли и масла.
Обе замерли. Донесшийся до них голос был чистым и глубоким, словно изящный монохромный свиток туши, разворачивающийся постепенно и бесшумно захватывающий все мысли целиком.
От этого кружилась голова.
Женщина-повар, разбиравшая овощи, уставилась на это холодное, но невероятно соблазнительное красивое лицо и лишь спустя несколько долгих мгновений обрела дар речи.
— Х-хорошо.
И лишь проводив его взглядом, позволила себе шумно вздохнуть полной грудью.
— Ой, он... он назвал меня сестрой.
Стоявшая рядом коллега стряхнула капли воды с рук и достала из специального холодильника для свежих продуктов живые морепродукты: — Чжан Синь, тебя провели всего одним словом сестрица? Ты забыла, как он столкнул третьего молодого господина с лестницы? Как-никак, у них один отец, как можно быть таким бессердечным? Грубо говоря, это просто жестоко.
Руки, перебиравшие зелень, замерли. Чжан Синь слегка опустила голову, вспоминая шуршание, которое она случайно услышала в тот вечер, прячась в кладовой от работы.
Помимо доносившегося из телефона механического голоса, объявляющего Первую кровь, она не расслышала никаких звуков падения тяжелого тела.
— Не говори так, никто ведь собственными глазами не видел, чтобы второй молодой господин сталкивал третьего с лестницы.
Коллега насмешливо фыркнула: — Для этого даже не обязательно смотреть своими глазами! Третий молодой господин такой мягкий и добрый, в будни он переживает из-за любой нашей царапины. А второй только и делает, что измывается над всеми подряд.
На кухне воцарилась тишина.
Чжан Синь закусила губу, пытаясь подобрать слова в оправдание, но не нашла возражений.
Она колебалась — стоит ли рассказать о том вечере?
— Нет, в ту ночь я не слышала...
Голос оборвался на полуслове, когда управляющий Ли распахнул кухонную дверь и сурово зыркнул на обеих: — Следите за языком! Работу потерять захотелось? Что за чепуху вы тут мелете? Нечего судачить о делах хозяев, или вам высокую зарплату платят за просто так?
Заметив, что коллега собирается готовить, он спросил: — Кому лапшу варите?
Коллега закатила глаза и недовольно бросила: — Второму молодому господину. Захотел лапшу с морепродуктами, подума подумать, десять часов утра, какая еще лапша, только работы добавляет.
Управляющий Ли удивился, вспомнив утреннюю сцену, когда завтрак на семерых человек был подчистую сметен Цзи Мусы и Цзи Хунфэном.
Прямо голодные духи, вселившиеся в людей.
Ни крошки не оставили Цзи Цину.
И при этом еще сплетничали, будто он не озаботился едой.
Управляющий Ли тяжело вздохнул. Немного поразмыслив, он набрал сообщение и переслал фотографию со своего телефона старому господину.
[Господин, эту картину нужно убрать?]
Затем он повернулся к поварихе: — Сварь второму молодому господину порцию побольше.
До чего же жалкий, с самого утра во рту ни росинки.
Тем временем.
Цзи Цин добрался до гостевой гостиной. Его взгляд скользнул по бледно-желтым розам на деревянном журнальном столике, и он сразу узнал в госте того самого защитника Цзи Мусы, чье плечо вчера слегка задел.
Он устроился на диване: — Это Цзи Мусы тебя прислал?
Кун Чжичжи вздрогнул, невольно вспомнив, как Цзи Мусы цеплялся за его рукав.
Подросток задрал голову, неотрывно глядя на него своими сияющими глазами, в которых клубилась едва заметная пелена слез, отчего он казался таким хрупким и жалостливым.
— Чжичжи, ты ведь поможешь мне, правда? Я вовсе не хотел этого, я бы и рад ладить со старшим братом, но я не нравлюсь второму брату. Он столкнул меня с лестницы, у меня так болят руки и ноги...
Вера в справедливость и мольба заставили чувство долга в сердце Кун Чжичжи раздуться до невероятных размеров. Мысленно он повторил: Я помогу тебе.
Он поднял глаза и встретился взглядом с Цзи Цином: — Нет, просто мне претит то, что ты творишь. Ты недостоин быть братом Муму. Не переноси свои замашки на Муму — он добрый и робкий, он бы никогда не опустился до того, чтобы нанимать кого-то для издевательств над тобой.
Помолчав, он добавил: — Ты должен извиниться перед Муму. И за то, что столкнул его с лестницы, и за то, как третировал его на дне рождения — во всем этом виноват только ты.
Цзи Цин приподнял бровь и чуть подался вперед, разглядывая Кун Чжичжи.
Благодаря эстетике поколения трудолюбивых первопроходцев в стиле расцветающего богатства, черты лица Кун Чжичжи казались вполне открытыми. На нем была просторная темно-синяя толстовка и пара модных кроссовок.
Чувство справедливости, присущее двадцатилетним юношам, натягивало уголки его рта, а происхождение из благополучной семьи придавало его беспечному и задорному лицу нотку наивной глупости.
Цзи Цин спросил: — Ты все еще учишься в университете?
Кун Чжичжи остолбенел, пригвожденный к месту столь резкой сменой темы.
А мгновение спустя до него дошло обсуждение темы кристально чистых и глупых студентов университетов.
Цзи Цин оскорблял его.
Щеки Кун Чжичжи густо покраснели, он уже собирался вспылить, но стоило ему поднять голову, как он уперся взглядом в чуть приподнятые уголки губ Цзи Цина.
Теплое солнце пробивалось сквозь большие арочные окна, блуждая среди пылинок, танцующих в воздухе. Мягкий свет ложился на фарфорово-белую, изящную кожу Цзи Цина, скользил по плавным линиям его подбородка и нырял в светло-коричневый воротник толстовки, исчезая в темноте.
Прекрасный и чертовски манящий.
Кун Чжичжи завороженно уставился на две шнуровки, свисающие с груди Цзи Цина.
Разве прежний Цзи Цин был таким?
Нет.
С тех пор как Цзи Цин спас Си Цэняня, он больше не скрывал своей злобы и коварства.
Практически каждый день он узнавал из уст Цзи Мусы о ругани и травле, которым Цзи Цин подвергал младшего брата.
Да он и сам собственными глазами видел, как Цзи Цин пинает бродячих животных.
Такой злобный и эгоистичный человек, даже обладая незабываемой внешностью, должен был вызывать у него лишь отвращение и презрение.
Но нынешний Цзи Цин... лицо осталось тем же самым, а вот аура изменилась кардинально.
Прекрасный, отстраненный, и в то же время, когда он улыбался, исходящее от его глаз тепло заставляло сердце трепетать.
Может ли человек так сильно измениться за столь короткое время?
Кун Чжичжи инстинктивно прикрыл плечо — в том месте, куда вчера пришелся сильный толчок, казалось, поднимался горячий пар, от которого у него во рту пересохло, а в горле защипало.
http://bllate.org/book/33622/4133116
Готово:
