Гоува сказал: — Пойдём, хозяин, давай продолжим путь вперёд.
Цзань Сючжэнь смотрела, как эти люди, прижимая к груди младенцев, выстроились в два ряда и, петляя между могилами, вышли на дорогу, стройно и ровно шагая вперёд. Впереди поднялся туман, и те люди, водя в него, скрылись из виду.
Цзань Сючжэнь увидела, что всех младенцев унесли эти люди, и у неё на душе стало спокойно. Гоува вёл её за руку, а она вела Гоуву, и перед тем, как войти в туман, ей захотелось поговорить с Гоувой по душам.
Сначала она сказала: — Я ведь всегда держала тебя на привязи, а у ворот тебя звали несколько дворовых косов, которые целыми днями хотели завести с тобой парочку, но я всех их прогнала метлой. И ты ведь так и не вырастил щенков, держишь ли ты на меня обиду?
Гоува ответил: — Хозяин, я не держу на тебя обиду. То, что у меня нет щенков, избавляет меня от лишних забот, в моём сердце — только хозяин.
Цзань Сючжэнь снова заговорила: — Бывало, я не давала тебе мяса, хотя в моей чашке оставалось еще два куска — я специально откладывала их, чтобы съесть самой в следующий раз, а тебе доставалась только пустая похлёбка да лапша. Не сердишься ли ты, что я была эгоистична и видела в тебе лишь пса, а не друга?
Гоува ответил: — Собака не таит обиды на бедный дом, а будь ты богатрой, хозяин, непременно стала бы кормить меня вкусной едой. Я люблю лапшу, и раз ты, хозяин, всегда варила мне лапшу, я уже считаю это великим благом.
Цзань Сючжэнь погладила собачью лапу и в конце концов призналась: — Я никогда не пускала тебя в дом, ты всегда жил только в собачьей конуре во дворе. Когда ты только пришёл к нам, ты был еще щенком и не знал, что люди взрывают хлопушки. Ты так испугался, что скребся в дверь, а я не пустила тебя в дом. Ты перепугался до смерти и испачкал мочой весь двор, это я поступила плохо.
Пес приподнял лапу: — Хозяин, я уже всё это забыл. Для меня уже великое счастье отправиться вместе с тобой в Царство мертвых на перерождение.
Цзань Сючжэнь поняла, что Гоува — поистине самая преданная собака на свете, и больше ничего не стала говорить. Она пошла вперёд вместе с псом, встав в очередь следом за процессией с младенцами. Она шла в левом ряду, а пес — в правом; рука держала лапу, а лапа покоилась в руке, и они крепко сжимали друг друга.
Но не успело пройти и мгновения, как Цзань Сючжэнь вдруг спросила Гоуву: — Ты не слышишь плача?
Гоува ответил, что это, должно быть, кто-то из детей впереди снова плачет.
Цзань Сючжэнь еще сильнее навострила уши. В те времена за ней водился грешок — она немного страдала глуховатостью и не всегда хорошо разбирала звуки, поэтому она тоже подумала, что ей просто послышалось. И всё же ей казалось, что плач доносится сзади.
Это сомнение застряло у неё в сердце, и она обернулась назад — туда, где торчала покосившаяся влево соломинка.Она принялась искать ту соломинку и нашла: голый, замерзший до черно-фиолетового цвета младенец женского пола прижимал ее, не давая сдвинуться вправо. Хотя в тот момент было непонятно, где горел свет, вокруг все заливало сияние, она почему-то не заметила ни проблем с пальчиками и глазами у малышки, ни чего-либо еще — видела лишь, как крошечный ребенок открыл рот и заливался надрывным плачем.
Гоува сказал, что дело скверно: почему Посланник преисподней ни в какую не хочет брать ее на руки, неужели она все еще жива?
Цзань Сючжэнь сняла верхнюю одежду и прижала ребенка к груди, заворачивая в нее, но младенец продолжал плакать — так надрывно, что у любого на душе становилось тревожно и тоскливо, а на смену спокойствию приходило раздражение.
Вдруг Гоува произнес:
— Хозяйка, скоро явится Посланник преисподней и уведет ее. Как только она умрет, Посланник придет, чтобы забрать ее и отправить на перерождение. Туман вот-вот рассеется, давайте скорее уйдем отсюда.
И впрямь, туман сделался совсем тонким, легкой дымкой, казалось, будто скоро рассветет.
Цзань Сючжэнь прижала к себе ребенка и зашагала в самую гущу тумана, но тот словно обрел глаза: он сторонился ее и ребенка, которого она прижимала к груди, скользя под руками, словно мягкое тесто, и отступая назад.
Гоува стоял в пелене тумана и, сложив передние лапы, продолжал отвешивать поклоны:
— Моя добрая хозяйка, зайди же скорее сюда, оставь ее — и сможешь войти.
Цзань Сючжэнь в тревоге опустила девочку на землю и перешагнула одной ногой в туман.
Внутри тумана оказалось так славно, словно ее одновременно массировали тысячи людей: ее одеревеневшая кожа и мышцы расслабились, а боль в коленях пропала без следа.
Она уже собиралась перенести вторую ногу, как девочка внезапно перестала плакать. Скукожившись в недрах верхней одежды, малышка синела лицом еще сильнее прежнего.
Цзань Сючжэнь вернула ногу назад, отступила на полшага и подняла ребенка на руки — девочка уже не шевелилась.
Ну вот, девочка умерла, так отправимся же в Царство мертвых вдвоем? Цзань Сючжэнь зажмурилась и ринулась вперед, а Гоува в отчаянии кричал ей вслед:
— Хозяйка, о хозяйка, неужели ты хочешь, чтобы я, пес, у которого есть хозяйка, бродил по Царству мертвых в одиночестве, как бездомная дворняга?
Цзань Сючжэнь не открывала глаз, надеясь, что эта пелена тумана потеряет бдительность и она прорвется сквозь нее по случайности.
Она шла за ребенком со стремлением покончить с собой, но смерть обошла ее стороной.
Сквозь тонкую кожу век пробивался слабый свет. Она открыла глаза: взошло солнце.
Пальчики ребенка у нее на груди едва заметно дрогнули — та еще не умерла окончательно. Трехколесный велосипед валялся перевернутым в куче мусора у дороги. Она подняла его: в мешке из змеиной кожи уже не было тела старого пса Гоувы. Она сложила мешок в несколько раз и соорудила из него вместе со своей верхней одеждой подобие гнездышка для младенца, после чего, крутя педали трехколесного велосипеда, пустилась в обратный путь.
Малышка Цзань Вэньси перенесла двухдневную лихорадку и в конце концов поправилась. Бабушка говорила: то ли она уродилась дурочкой от рождения, то ли тот сильный жар повредил ей мозги, но Цзань Вэньси росла день ото дня, подкармливаясь просроченным соевым молоком и размятым во рту бабушкиным печеньем, а после бабушка поведала ей эту историю.
В те времена Цзань Вэньси еще не отличалась смышленостью: сидя на подстилке, она поднимала с земли комья грязи и отправляла их в рот.
Глава 12. Тот случай
Цзань Вэньси шаркала ногами, а выйдя за дверь, услышала шуршащие звуки.У порога дома Ли Э сидели близнецы и, разорвав парные надписи на узкие полоски, совали их в бутылку из-под минеральной воды, заливали водой и болтали — те быстро стали красными.
Мальчика звали Цзян Ицин, а девочку — Цзян Эрчу. Оба ребенка сидели друг напротив друга, и Цзань Вэньси вспомнила, что в ее собственной смерти были виноваты именно эти двое, которые упорно заставляли ее класть железнодорожные костыли на рельсы.
Цзян Ицин заметил ее и окликнул грубым криком, словно подзывал дворняжку:
— Дура, иди сюда!
Цзань Вэньси сначала хотела просто отвернуться и уйти, но потом что-то вспомнила и сама приблизилась.
Цзян Ицин выхватил бутылку с красной водой у Цзян Эрчу, плеснул ей в лицо и вскинул руку, изображая пистолет:
— Пиф-паф, ты умерла.
Иногда Цзань Вэньси злилась. Если она сердилась, близнецы переставали с ней играть, но кто бы мог подумать, что даже будучи убогой дурочкой, она умела терпеть.
Она смахнула с лица бумажные полоски от парных надписей, а Цзян Ицин завопил:
— Ты умерла!
Подчеркнув свои слова, он замер в ожидании, но Цзань Вэньси не упала на землю, как ему хотелось. Тогда он вскочил, вытянул руки и толкнул ее в живот.
Цзань Вэньси занесла ногу и врезала ему по колену. Он отшатнулся назад, но признавать поражение не пожелал, оттолкнул сестру и в раздражении заорал:
— Дура, я тебя убью!
Цзян Ицина вечно без всякой причины охватывали самые разные приступы ярости, а от толчка Цзань Вэньси в нем вспыхнуло оскорбленное достоинство, и он бросился на нее с пинками.
Двадцатичетырехлетний костяк согбился. Вспомнив прошлые дни, она снова занесла ногу и подсекла его. Цзян Ицин шлепнулся задом на землю, скрежеща зубами и выкрикивая угрозы прикончить ее, после чего убежал в сторону, а Цзян Эрчу поплелась следом.
Цзань Вэньси сделала всего несколько шагов, когда в спину пришелся удар — этот злопамятный мерзкий пацан Цзян Ицин швырнул в нее пару камней.
Увидев, что она не упала, он приподнял с ливневки крупный булыжник и с трудом, шатаясь, потащился к ней. Но камень оказался слишком тяжелым, и, не долетев до пяток Цзань Вэньси, с грохотом рухнул на землю.
Цзян Эрчу некстати прыснула от смеха, чем взбесила Цзян Ицина. Тот развернулся и влепил ей пощечину:
— Кто тебе разрешал смеяться? Кто тебе разрешал смеяться?
Цзян Эрчу закрыла лицо руками и заревела. Цзян Ицин обрушил на сестру трехэтажную матюжню, а затем оглянулся и увидел, что Цзань Вэньси по-прежнему преспокойно шагает к выходу из переулка, словно он пустое место. Грудь пацана вздулась от гнева; он сбегал домой, притащил оттуда тяжелую лопату и волоком потащил за ней, всю дорогу пытаясь замахнуться ею на дурочку Цзань Вэньси.
Праздные зеваки, резавшиеся в маджонг у входа в закусочную, заметили все лицо Цзань Вэньси в алых брызгах, а заодно и свирепого Цзян Ицина. Они растолкали сидевших рядом, вскочили, отобрали у ребенка оружие, отчитали со словами не сойти же с ума, а затем подбежали к Цзань Вэньси и принялись ее теребить.
Один принялся перебирать ее волосы в поисках ран, другой со смешком бросил, мол, не отбили ли ей мозги напрочь, а третий хохотнул в ответ — да она изначально была с придурью.
Кто-то наклонился прямо к ее уху и зашептал:
— Бабки Ицин сейчас тоже нет дома, вот погодите, я ей все выскажу. Это ж надо додуматься — бегать с лопатой и всех подряд лупить!
Внезапно Цзань Вэньси рассвирепела и истошно завопила:
— Он меня ударил, я его убью!
Резко обернувшись, она схватила лопату и принялась яростно махать ею. Окружающие испуганно отшатнулись, завопили, призывая на помощь, а она уже бросилась к пацану и так злобно полоснула лопатой прямо перед его ногами, будто собиралась выкопать коленные чашечки, что перепуганный ребенок брякнулся на землю.
Затем она бросила лопату и с ухмылкой зашагала прочь.
Зевак поблизости прибавилось на двоих: одна украдкой смахнула кость для маджонга, но подруга шлепала ее по руке; другая стояла в оцепенении и шоке; третья же бормотала себе под нос: ну разве это дело, — и провожала ее взглядом. Связываться с дурочкой никто не отваживался: поговаривают ведь, что за убийство психически больным тюрьма не грозит, а этот мальчишка славился своим скверным нравом, да к тому же был чужим ребенком. Перекинувшись парами слов, они возобновили прерванную партию в маджонг.
Закусочная по-прежнему клубилась паром. Цзань Вэньси отыскала завалящийся столик в самом углу. Четыре застиранных добела рукава покачивались, подвешенные на вывеске. Ли Э вышла из заведения с двумя мискам вонтонов, чтобы обслужить клиентов, но, заметив краем глаза Цзань Вэньси, огляделась по сторонам, торопливыми шагами подошла ближе, протянула руку, чтобы коснуться ее лица, но тут же испуганно отдернула пальцы, словно опомнившись.
Вода на лице уже высохла, кожа стянулась и сморщилась. Кожа у Цзань Вэньси была грубая, обгоревшая на солнце и шелушащаяся, так что от прикосновения теплых пальцев Ли Э даже немного защипало, будто порез. Закрыв лицо руками, Ли Э понизила голос:
— Чего-нибудь съешь?
Цзань Вэньси утерла лицо и обхватила колени руками:
— Я сказала бабушке.
— Чего?
Кто-то неподалеку выкрикнул заказ на тофу-нао, и Ли Э обернулась бросить, что того уже нет, остались лишь яичный суп, пшенная каша да соевое молоко. Вытерев руки, она зашагала дальше: левая нога, правая нога, джинсы, белые кеды. Шла Ли Э твердой уверенной походкой, а концы завязок фартука волочились позади, покачиваясь у краев брюк и то и дело взлетая вверх.
Там, в Царстве мертвых, Цзань Вэньси целыми днями вот так сидела сиднем, почти не поднимая головы, и только глядела, как мелькают шагающие вперед ноги. Немного погодя она снова сжалась в комок, наблюдая за шлепающими в шлепках-вьетнамках ногами с влажными от пота ступнями, за шитыми туфлями, босоножками на ремешках и кроссовками, снова и снова снонувшими туда-сюда по закусочной Ли Э. Прошло еще минут двадцать, прежде чем Ли Э вернулась.
— И что же ты сказала своей бабушке?
— Я пойду жить к тебе.
— Зачем тебе идти ко мне?
http://bllate.org/book/33603/4130247
Готово:
