Таких родственников говорили многие, и со временем Чжун Линься и сам стал так думать. В пятом классе начальной школы у многих его одноклассников начался пубертатный период: не только тела начали вытягиваться и расти, но также кисти рук и пальцы.
Чжун Линься во все глаза смотрел, как руки каждого из его друзей превращаются из пухлых детских ладошек в крупные руки с чётко проступающими костяшками, а на некоторых даже виднелись вены и сосуды, и он тоже считал, что именно такие руки должны быть у настоящего мужчины.
Он перестал стесняться собственных рук в один из дней прошлогодних летних каникул.
Тогда они с Чэнь Ли только прибыли в Наньчэн, и у них не было даже постоянного угла, где можно было бы приютиться.
Чэнь Ли подрабатывала продажей одежды на какой-то обветшалой торговой улице. Хотя впоследствии магазины на той улице были изъяты для нужд армии, в те времена, когда Чэнь Ли там работала, место еще не выглядело таким запущенным.
Хозяин видел, что Чэнь Ли одна воспитывает мальчика и ей приходится тяжело, поэтому разрешил им с Чжун Линься после закрытия ночевать прямо в магазине, но с одним условием: днем Чжун Линься не должен был находиться внутри.
Поэтому каждый день с утра до вечера он мог лишь слоняться по улице.
Денег на автобус и метро не было, и его передвижения ограничивались старой торговой улицей. На самом деле это было довольно тоскливо: двери большинства магазинов плотно закрывались, и внутрь его не пускали даже передохнуть под кондиционером.
До того самого дня, когда, раздавая листовки от магазина одежды, он забрел в музыкальную лавку.
В тот день он впервые в реальной жизни увидел пианино — сразу столько пианино.
Хозяйка лавки заметила, как он долго смотрит сквозь стекло, и приветливо позвала его войти. Чжун Линься заупрямился, тогда она сама отворила дверь и затащила его внутрь.
— Заглянуть внутрь ничего не стоит, — хозяйка держала его за руку и забирала оставшиеся листовки. — Отдай-ка их мне, я как раз хотела прикупить обновок.
Чжун Линься почувствовал, как его лицо напряглось и запылало. Даже опустив голову, он не мог скрыть ушей и щек, которые заливались густой краской.
Сердце отбивало бешеную дробь, и ему казалось, что грохот этот хозяйка слышит так же отчетливо, как он сам.
Он и сам толком не понимал, отчего вдруг так заколотилось сердце — то ли из-за внезапной возможности наконец коснуться черно-белых клавиш, о которых он грезил в мыслях, то ли оттого, что, прекрасно понимая свою неспособность их купить, он все равно не мог обуздать запретное желание оказаться внутри.
Воспоминания о том дне на самом деле уже начали стираться в памяти. Как ни старался он удержать каждый миг, как ни стремился вспомнить соприкосновение пальцев с черно-белыми клавишами, ускользающий и тонкий образ неизменно таял.
Но он все еще помнил: когда он нажал на первую белую клавишу, хозяйка с умилением взглянула на его руки, в ее глазах отразился теплый желтоватый свет закатного солнца, и она невольно выдохнула: — Какая чудесная пара рук.
Он замер и произнес первые слова с тех пор, как переступил порог музыкальной комнаты.
— Почему?
Хозяйка улыбнулась и приподняла руку Чжун Линься.
Он посмотрел на свои пальцы — всё такие же маленькие и пухлые, без намека на проступающие вены или костяшки.
Но хозяйка возразила: — В игре на фортепиано красота рук совсем не главное. — Она легко коснулась пальцев мальчика и продолжила: — Твои пальцы хоть и не длинные и не тонкие, но в них столько силы! Играть будет гораздо легче, чем кому-либо другому. Для ребенка, который учится музыке, это куда важнее любой красоты.
Чжун Линься опустил взгляд на клавиши, чувствуя, как уголки его губ давно и незаметно поползли вверх, а на душе стало сладко-сладко.
— Ты не улыбайся, я серьезно, — хозяйка подумала, что он ей не верит, и осторожно провела пальцем по остальным его фалангам. — Посмотри-ка, у тебя нет чересчур длинных или слишком коротких пальцев, особенно мизинец — он почти не уступает остальным по длине, это большая редкость.
На этот раз Чжун Линься и впрямь засомневался. Глядя на собственные ладони, он бормотал под нос: — Неужели всё так здорово?
— Конечно, — заговорщически протянула хозяйка, показывая наглядно. — Растопырь ладони вот так.
Чжун Линься послушно повторил жест. Женщина оглядела его растопыренные пальцы и вдруг тяжело вздохнула.
— Что такое? — Чжун Линься растерянно уставился на свои руки, не понимая причины ее вздоха.
Хозяйка посмотрела на него с глубоким сожалением на лице: — С такими данными — и не учиться играть на пианино... Какая жалость.
Оказывается, она сокрушалась за него.
Чжун Линься тоже стало немного грустно. Он снова и снова вглядывался в свои ладони и лишь спустя долгое время тихо промолвил: — На самом деле мне тоже очень нравится.
Хозяйка расслышала лишь бормотание, но не разобрала слов, поэтому переспросила: — Что ты сказал?
На этот раз мальчик лишь молча улыбнулся в ответ.
Вдалеке он разглядел ценник на пианино: в конце красовалось целых пять нулей. Пересчитав их по пальцам, он понял, что сумма исчисляется сотнями тысяч.
Хозяйка не стала больше расспрашивать. Протянув руку к инструменту, она легко пробежала пальцами по черно-белым клавишам: — Это гамма.
Чжун Линься кивнул и тоже повторил последовательность нот.
Ощущение от прикосновения к клавишам было удивительным — неповторимое чувство, какого ему еще никогда не доводилось испытывать.
Хозяйка с одобрением кивнула и велела закрыть глаза: — А теперь я сыграю отрывок, а ты послушай с закрытыми глазами и угадай, какую ноту я взяла.
С того самого вечера Чжун Линься больше никому и никогда не рассказывал о случившемся.
Он остановил собиравшуюся позвать Чэнь Ли хозяйку, искренне поблагодарил ее за предложение бесплатно обучать его и с тех пор больше ни разу не заглядывал в музыкальную лавку.
Все события того полудня он будто бы упаковал в сверток и выбросил из памяти, больше не желая ни вспоминать, ни возвращаться к ним мысленно.
Его взгляд снова сосредоточился на собственных руках, и перед глазами стояло уже вовсе не пианино в лучах заходящего солнца.
Вместо этого один за другим ровные стволы деревьев проносились мимо самых кончиков его пальцев. Его пальцы ритмично постукивали в такт: бледные стволы напоминали черно-белые клавиши, скользящие плавно, как текущая вода.
Сейчас прозвучит первая песня.
Тихо проговорил он.
Чжун Линься нажал кнопку на плеере в кармане, и в белых проводных наушниках раздалось знакомое интро. Он снова поднял руку, растопырив пальцы...
Но чья-то резкая пощечина сбила его руку наотмашь.
В испуге он повернул голову и увидел еще не успевший застыть профиль Чжун Е и его правую руку, только что опустившуюся вниз.
— Еще чуть-чуть, и веткой пальцы оцарапает. — Тон Чжун Е по-прежнему оставался суровым.
Сокровенные минуты воображаемой игры на фортепиано были бесцеремонно прерваны, но Чжун Линься с радостью стерпел это, тайком улыбнувшись и опуская руку.
Тем самым пальцем, которым он только что воображал игру, он вытащил правый наушник и вставил его в ухо Чжун Е.
Чжун Е попытался увернуться, качнув головой, но Чжун Линься действовал слишком ловко и быстро зафиксировал наушник на месте.
— Давай послушаем вместе, — в голосе Чжун Линься зазвучали мягкие, почти умоляющие нотки.
Чжун Е не дал согласия, но и сопротивляться перестал, продолжая молча крутить педали.
Аллея близилась к концу, и звуки акустической гитары, переплетаясь с голосом вокалиста, медленно вливались в слух Чжун Е.
Возможно, это была народная песня.
А может, и рок.
Чжун Е не слишком разбирался в подобных различиях, его лишь удивило, что Чжун Линься слушает вовсе не ту музыку, от которой фанатеют остальные тринадцатилетние подростки.
Вокалист не надрывался криком, но в его голосе чувствовалась мощная энергия.
Чжун Е вслушался повнимательнее — слова песни оказались на редкость хороши.
Опустив взгляд, он проследил глазами за проводом наушника, тянувшимся с заднего сиденья, и перевел взор назад: седок за его спиной сидел тихо и смирно, не смея больше докучать ни единым движением.
— С завтрашнего дня я буду сам отвозить тебя в школу, — обернувшись, бросил Чжун Е в сторону уходящей вдаль аллеи. — Но взамен будешь включать мне свою музыку.
Они выехали на перекресток, где уже вовсю кипела суета: регулировщик непрерывно свистел в свисток, кругом пестрела толпа прохожих.
Чжун Е думал, что Чжун Линься не расслышал его слов — он и сам успел слегка пожалеть о сказанном и собирался сделать вид, будто ничего не говорил, если тот пропустил фразу мимо ушей.
Но слух у Чжун Линься был феноменальным: даже с одним наушником в ухе он отчетливо уловил каждое слово Чжун Е.
Мальчик восторженно заерзал на месте, дернул брата за лямку рюкзака и с изумлением выпалил: — Правда? Ты правда будешь возить меня в школу каждый день?
Чжун Е протянул назад руку, прижимая Чжун Линься к сиденью, и попытался сохранить прежний строгий тон: — Если будешь так ерзать, вообще передумаю.
Но Чжун Линься было абсолютно все равно, суровый брат или нет. Он знал лишь одно: Чжун Е согласился возить его, и отныне он каждый день сможет ездить в школу на заднем велосипедном сиденье брата.
При этой мысли Чжун Линься сначала прикрыл рот рукой, тихонько хихикнув, его плечи мелко затряслись, а в следующее мгновение он уже не смог сдержаться и залился громким, счастливым смехом.
Он был так счастлив!
Эту бесконечно длинную, запутанную дорогу до школы ему больше не придется преодолевать в одиночку, ощущая горечь оттого, что прохожие игнорируют его вопросы; больше не нужно опасаться незнакомцев, неотступно следующих по пятам, и ежедневно угадывать настроение Чэнь Ли и Чжун Ви, мучаясь сомнениями, стоит ли просить их проводить его.
У него появился старший брат.
И брат готов отвезти его в школу.
Он даже забыл, что это он сам умолял и клянчил, пока Чжун Е наконец не сдался. Ему было всё равно — главное, что Чжун Е стал первым человеком, пообещавшим каждый день сопровождать его на занятия.
Чжун Е — самый лучший на свете.
Крепко обхватив рюкзак брата, он ликовал от радости и даже начал подпевать словам песни в наушниках.
Чжун Е молча позволял ему бесчинствовать на заднем сиденье. Песня в наушниках пошла на второй круг, и слова как раз совпали с теми, в которые он вслушивался мгновение назад:
Утренняя заря превращается в эльфа — легкого, яркого, хранителя вечного тепла...
Он разделяет с тобой твое бытие, идя наперекор, сопротивляясь единой судьбе...
Обернувшись, он увидел, как длинная аллея осталась далеко позади, утренний туман рассеялся, а Чжун Линься все так же громко и беззаботно распевал песни. Он уже и забыл, когда в последний раз переживал столь оживленное утро — настолько давно, что казалось, будто это раннее утро сейчас было не более чем сном.
Тот, кто видел сны на заднем сиденье, наивно верил, что сможет остаться в этом сне навсегда.
И только он один знал: этот сон рассеется очень скоро.
Глава 7. Раскаленный дождь
Чжун Е долго не мог отыскать заказанный автомобиль.
Серый Бид в дождливую ночь казался донельзя незаметным. Чжун Е обошел по краю дороги несколько кругов, прежде чем заметил машину, которая непрерывно моргала фарами дальнего и ближнего света и сигналила.
За рулем сидел уставший мужчина средних лет. Когда Чжун Е садился в салон, он как раз тушил наполовину выкуренный бычок и выбрасывал его в приоткрытое окно.
— Последние цифры телефона, — машинально бросил водитель, включая левый поворотник.
Чжун Е замер на секунду, губы его зашевелились в попытке выдать заученную комбинацию на уровне мышечной памяти, но из горла вырвались лишь обрывки невнятных хрипящих звуков.
http://bllate.org/book/33454/4111136
Готово:
