Сказав это, Рэвин с улыбкой потянул его за ухо.
Прозвище Холлиса «дата-маньяк» проистекало не только из детальных данных в его предложениях и отчетах, но и из его дотошной, педантичной манеры ведения споров.
С тех пор как они стали партнёрами по постели, Рэвин тренировал его в частном порядке.
Чтобы занять доминирующую позицию в любом конфликте, нужно соблюдать три правила: во-первых, сохранять эмоциональную стабильность; во-вторых, не попадаться в ловушку самооправдания; в-третьих, переводить стрелки обратно на оппонента. Стоило лишь вывести противника из себя, заставив того потерять самообладание, и половина победы была уже в кармане.
— Ладно, — подумал Холлис, подчиняясь движению руки Рэвина, который продолжал тянуть его за ухо. Он поднял голову, но взгляд его оставался загадочным и непроницаемым. — У хорошего учителя и ученик выдающийся. И как ты оцениваешь мое выступление, учитель Рэвин?
Рэвин едва не рассмеялся от злости. Вырастишь ученика — и оставишь учителя без куска хлеба, а он еще хватает наглости просить у него оценку:
— Если бы ты вздумал использовать это против кого-нибудь другого, я бы счел это великолепным.
— Ты ведь тоже не собирался мне уступать. К тому же, обязательно ли нам вечно сражаться? Разве жить в мире и согласии не лучше?
Рэвин не хотел обсуждать столь серьезные темы в столь несерьезной обстановке.
Они не были кровными врагами — просто общество разделило их по разные стороны баррикад. Но должны ли все бездумно следовать установленным лагерями правилам и навязанным правам? Ответа на этот вопрос у него не было.
Перед лицом глобальных перемен вес отдельного человека ничтожно мал.
— И что же это тогда по-твоему? — взгляд Рэвина опустился вниз. Он заметил, как в паховой зоне брюк Холлиса отчетливо обрисовался бугорок, который, словно дуло пистолета, упрямо упирался прямо в него.
Быть может, ответы скрывались в самом времени, и всё, что им было нужно — просто прожить настоящий момент. Хотя этот человек на словах выступал за мир и согласие, на деле его поведение куда больше напоминало всё те же боевые действия.
Холлис пару секунд молча сверлил его взглядом, затем подался вперед, прихватил губами его нижнюю губу и, ловко разжав ему зубы, легко коснулся кончиком языка его собственного языка.
— Ты так часто меняешь парфюм, а вот жидкость для полоскания рта у тебя неизменно мятная.
Рэвин сглотнул слюну с губ. Холлис вечно заставал его врасплох, не оставляя времени на раздумья. После всего он мог ответить лишь на словах:
— И что не так с мятой? Господин депутат рассчитывает на поцелуй с каким-то другим вкусом? Коричным, например?
Холлис был непривередлив — стоило чему-то быть съедобным, и он ел практически всё, на дух не перенося разве что корицу.
Услышав это, он всерьез задумался:
— Если это будешь ты, то почему бы и нет? Давай в следующий раз попробуем?
Рэвин:
— …
Всё, кончено. Он уже разучился понимать, шутит Холлис или говорит всерьез.
Выйдя из кабинки, Рэвин принялся мыть руки у раковины.
Он в точности повторил все те действия, что совершил до прихода Холлиса: аккуратно сложил бумажное полотенце в аккуратный кубик и бросил в урну.
Лишившись былого физического превосходства, он резко развернулся, ткнул в Холлиса пальцем и тихо предупредил:
— На сегодня всё закончено, и второго раза не будет.
Холлис воспринял это скептически, но вовремя сообразил, когда стоит остановиться. Он тихо хмыкнул в знак согласия, обошел стоявшего перед ним мужчину и направился прямо к раковине, в пару движений стряхивая капли воды с рук.
В этот самый момент у входа в туалет мелькнула чья-то фигура — кто-то быстро прошел мимо, не привлекая их внимания.
Вскоре оба покинули уборную друг за другом, причем Рэвин вернулся в зал заседаний первым.
Огромный зал был практически пуст, если не считать сидевшего в дальнем углу и яростно строчившего что-то Сивилл.
Сивилл состояла с Рэвином в одной партии, их обязанности часто пересекались, и им доводилось работать вместе над самыми разными проектами. Постепенно они сблизились, узнали друг друга куда лучше остальных коллег и даже поддерживали связь вне работы, время от времени договариваясь о встречах.
Заметив это, Рэвин удивленно приподнял бровь.
Каковой Сивилл была в нерабочее время, он толком не знал. Затаив дыхание, он бесшумно подошел к ней сзади и заглянул через плечо, решив убедиться во всем лично.
И его ожидания оправдались: склонившись над партийным блокнотом, Сивилл самозабвенно водила ручкой по бумаге, и вскоре из-под ее пера родился живой и забавный комикс в четырех картинках.
Судя по последовательности кадров, сначала два нарисованных человечка ожесточенно спорили, затем с каждым шагом подходили всё ближе друг к другу, пока на последней панели их рты, словно притянутые магнитами, внезапно не слились в один.
Рэвин судорожно втянул воздух. И вовсе не потому, что разглядел в этих персонажах мужчин — куда больше его поразило то, что эти два лица до боли напоминала председателей обеих противоборствующих партий на сегодняшнем заседании!
Увлечения Сивилл отличались специфичностью, и хотя Рэвин слышал ее рассказы о каких-то там шипперах, она никогда не упоминала, что ее вкусы настолько извращены!
Оба председателя уже давно были женаты и обзавелись детьми, и совсем недавно он даже слышал, что у их председателя Верди подрастают внуки.
Разве пристало Сивилл увлекаться подобным?
Возможно, он шумел слишком громко, но Сивилл вздрогнула, и на листе бумаги между двумя соединенными ртами быстро пролегла жирная косая черта, словно предвещая, что у этой запретной любви не будет хорошего конца.
Пейринг рухнул прямо на глазах, и Сивилл было уже не до своего шедевра. Обернувшись с перепуганным лицом и увидев позади Рэвина, она шумно выдохнула, приложила руку к груди и с облегчением произнесла:
— Это ты. Напугал меня до смерти.
Это не она ли только что напугала Рэвина?
— Госпожа Сивилл, вы вообще… в своем уме?
Разве можно рисовать такое на рабочем месте, неужели нельзя было поскромнее уединиться дома? Разве это материал для всеобщего обозрения?
— Конечно, не в своем, — Сивилл молча захлопнула блокнот. — Просто нас никто не заметил.
Рэвин потерял дар речи. Он выдвинул стул рядом с Сивилл — это было его собственное место — и сел, всё еще испытывая беспокойство. Напоследок он предостерег ее:
— Будь осторожнее. Хорошо еще, что это оказался я.
Сивилл виновато кивнула:
— В следующий раз так не буду.
Рэвин промолчал на это. Бросив на Сивилл косой взгляд, он мысленно вновь представил те две сближающиеся пары губ, которые в самый момент поцелуя превратились в живых людей.
Этот поцелуй предстал перед ним во всей красе: под углом в триста шестьдесят градусов, без единой слепой зоны, как минимум с восьми ракурсов.
Рэвин чуть не подскочил на стуле, тем более что совсем недавно он сам целовался, и двойной слой мятного вкуса едва помогал справиться с подступившей тошнотой.
Неужели те произведения, которые обожала Сивилл, экранизировали именно потому, что она потом рыдала им в жилетку?
Оказывается, перенос двухмерного мира в трехмерный мог быть настолько смертельным.
Это видение никак не хотело выходить из головы, и Рэвин, с досадой приложив руку ко лбу, выдохнул:
— Пожалуйста… займись уже нормальным шипперингом.
— Я бы и рада, — Сивилл заскребла ногтем по обложке блокнота, словно пытаясь унять зуд. — Если сложить две крупнейшие партии Федерации, красивее тебя здесь никого нет. Но шипперить друга — это верх безнравственности, у меня язык не поворачивается.
Уголки губ Рэвина дернулись. То ли она приплела сюда и его самого, то ли на этих двоих у нее язык как раз поворачивался.
Он торопливо пробормотал про себя: «Грех-то какой, грех», понимая, что сплетничать о руководстве старшего возраста — сущее бессовестство, хотя изначально он лишь хотел направить увлечения Сивилл в нормальное русло.
Чем больше он пытался оправдаться, тем сильнее запутывался, поэтому Рэвин просто замолчал.
— Хотя, пожалуй, не только. Тот депутат от Партии «Рассвет», что выступал сегодня утром с речью, тоже весьма ничего. И совсем не в твоем вкусе: выглядит немного суровым, высокий, крепкий. Кажется, врежь он мне ладонью по голове — от моих мозгов останется лишь каша.
Рэвин даже не успел похвалить ее за столь живописное сравнение, как тот самый депутат от Партии «Рассвет» уже неторопливо направлялся сюда.
Он остановился у края трибуны и, точно так же, как во время утреннего заседания, вперил в них свой острый взгляд.
[Примечания автора]
Глава 4
Ранее в туалете Холлис прислонился к раковине, скрестив руки на груди, и молча провожал взглядом удаляющуюся спину Рэвина.
Прямая осанка, ровная линия плеч, размеренная неторопливая походка — словно звезда на красной дорожке, специально оставляющая время для фотографов и фанатов.
Рэвин действительно обладал внешностью кинозвезды.
Появись он на какой-нибудь красной ковровой дорожке, вряд ли у кого-то возникли бы сомнения в его звездном статусе.
Шаги затихали вдали, фигура Рэвина скрылась за дверью уборной. Холлис опустил руки в боки и мысленно отсчитал время, проведенное в разлуке.
Стоило ему получить известие о командировке, как на душе воцарилось беспокойство. Накануне отъезда он изнурял Рэвина любовью почти до самого рассвета. После бурной ночи его тело изнемогало от усталости, но дух пребывал в состоянии дикого возбуждения, не позволяя уснуть.
Глубокой ночью он всматривался в черты лица Рэвина, пока небо на востоке не окрасилось зарей.
Изначально он не планировал будить Рэвина, но его собственное тело пробудилось вместе с первыми лучами солнца, в то время как мозг еще толком не включился. Его рука невольно сжала Рэвина крепче, и тот, поморщившись от боли, сонно открыл глаза.
Проснувшись, он даже не стал сердиться, а лишь попытался раскрыть покрасневшие персиковые глаза, произнеся хриплым, мягким голоском:
— Ты уже уходишь? Давай я встану и провожу тебя.
Сегодня, выслушивая упреки Рэвина, Холлис не оправдывался — потому что Рэвин был абсолютно прав.
Тогда он вел себя хуже любого зверя.
В то утро, стоило Рэвину умолкнуть, он подумал: раз уж проснулся, грех упускать возможность, и прижался к нему вновь.
Рэвин был смертельно уставшим и сонным, он всю дорогу тихонько стонал, не имея сил ни кричать, ни тем более остановить его.
Перед отъездом он прихватил с собой любимый парфюм Рэвина. Знакомый бренд и труднопроизносимое название. Хозяин, отличавшийся склонностью к переменам, приобрел лишь пробную версию, что в итоге сыграло ему на руку.
Холлис поднял флакон, наклонил его и заметил на самом дне пару капель. Маленькая склянка в его руке казалась одновременно крошечной и массивной.
Спрятав флакончик в карман, он вышел на обочину дороги в ожидании такси.
Перед тем как сесть в машину, он вытащил пузырек и выбрызгал остатки парфюма. Легкий дымковатый аромат сандала окутал его со всех сторон.
Обоняние — один из самых стойких триггеров человеческой памяти.
В тот самый миг, когда духи распылились в воздухе, ему померещилось, будто Рэвин стоит рядом с ним. Наваждение рассеялось лишь тогда, когда водитель громко чихнул, возвращая его в суровую реальность.
Холлис сунул руку в карман — пустой флакон так и лежал там. Он и не думал, что по возвращении сразу же уловит от Рэвина новый шлейф духов.
Бросив взгляд на одиноко лежащий на ладони пузырек, он тяжело вздохнул, убрал его обратно в карман и широким шагом вышел из туалета.
Время подошло, Рэвин наверняка уже далеко.
Рэвин уже устроился в зале заседаний, став свидетелем полного цикла — от рождения до гибели — полуденного шедевра Сивилл, попутно оценив самого быстрого человека в истории.
Помяни лукавого — вот он и здесь.
Периферическим зрением Рэвин заметил, как Сивилл, еще секунду назад полная энтузиазма, мгновенно окаменела. Спрятав взгляд за линзами очков, он перевел глаза обратно на Холлиса, стоявшего у трибуны.
http://bllate.org/book/33403/4103491
Готово:
