Цинь-гуйфэй тоже поспешно спросила: — Матушка Чжань ведь не испугалась?
Чжань Шу опустила голову: — Отвечая благородной супруге: Вдовствующая императрица сказала, что характер седьмого принца живой и людям он нравится.
Император и гуйфэй: «...» Послушайте только, скольким смыслом полны эти слова: ни слова о том, что испугались, но в каждой фразе слышно, что испугались. И насчет живого характера, который всем нравится — будь оно действительно так, ребенка не стали бы присылать обратно среди глубокой ночи.
Император запрокинул голову и вздохнул: — Это я плохо воспитал сына.
Цинь-гуйфэй: «...» Неужели обязательно возводить всё до такого масштаба?
Когда Чжань Шу удалилась, император и Цинь-гуйфэй одновременно посмотрели на виновника всех бед.
Совсем крошечный Сяо Яньнин стоял возле слуг и безостановочно всхлипывал. Он изо всех сил пытался сдержать слезы, но был слишком мал, и появляться им или нет, его воля никак не контролировала. Он еще и пытался вытереть слёзы пухлыми ручонками, отчего его глазки покраснели и припухли еще сильнее.
Подняв взгляд на императора и Цинь-гуйфэй, он изо всех сил поджал губы, выглядя до крайности испуганным и обиженным. Этот вид — когда хочется заплакать, но реветь в голос не смеешь — вызывал горькую жалость.
Императору смотреть на это было одновременно и больно, и досадно. После сегодняшней выходки Сяо Яньнина им с Цинь-гуйфэй завтра придется лично идти к Вдовствующей императрице приносить повинную. И что они скажут при этом? Что их сын оказался настолько сумасбродом, что учинил подобное?
Беда была в том, что ему всего год от роду! Сегодня он посмел поджечь молельню, а завтра осмелится спалить весь императорский дворец? А что будет послезавтра?
Чем больше император думал об этом, тем сильнее гневался, и взгляд его становился все холоднее. Если не воспитывать ребенка с малых лет, вырастет — непременно натворит бед.
У Цинь-гуйфэй, наблюдавшей за Сяо Яньнином, дрогнуло сердце. Заметив гнев на лице императора, она протянула руку и исподтишка дернула его за рукав.
Император замер, обернулся, а Цинь-гуйфэй тихо и мягко произнесла: — Государдарь, ведь седьмому принцу всего годик.
В таком возрасте, когда ребенок еще толком и речи-то не понимает, он наверняка сделал это не со зла.
— Он никогда прежде не разлучался со мной, должно быть, испугался чужих мест и оробел, оттого и сотворил такое.
Пока он жил во Дворце Юнчжи, все было хорошо, и ничего подобного он не сжигал. А что до кражи подношений, так это наверняка потому, что ему не по вкусу пришлась еда из дворца Вдовствующей императрицы — во Дворце Юнчжи он почему-то ничего не крал.
Она ведь говорила, что оставлять Сяо Яньнина обернется хлопотами для Вдовствующей императрицы, но та не поверила и настояла на своем, чтобы мальчик остался. Вот и доигрались — дождались и неприятностей, и беды.
То, что Вдовствующая императрица испугалась — одно, но она-то сама как перепугалась! В возрасте, когда маленький принц ни черта не смыслит, случись что не так — не спалил бы он самого себя?
Стоило подумать об этом, как Цинь-гуйфэй охватывал жуткий страх. С этого момента никто и никогда не посмеет заставить маленького принца уйти из поля ее зрения, даже Вдовствующая императрица.
Император выслушал слова Цинь-гуйфэй, и пламя в его душе вмиг увяло.
И впрямь, станет ли он спорить с годовалым ребенком.
Всего годик, вряд ли он стал намеренно брать свечу и поджигать молельню. Поразмыслив так и эдак, он решил, что дело лишь в страхе перед незнакомой обстановкой.
Успокоившись на этот счет, император передумал строго наказывать сына, но лишь с серьезным видом наказал Цинь-гуйфэй: — С таким характером, когда подрастет, ни в коем случае нельзя его баловать.
Цинь-гуйфэй, заметив, что гнев отпустил его, поспешно ответила: — Да-да, ваша наложница понимает.
Глядя на ее вид, император с трудом верил, что она и впрямь всё поняла.
Была уже глубокая ночь, император чувствовал себя уставшим и телом, и душой, и разбираться дальше ему не хотелось. Приказав прислужникам, заботящимся о Сяо Яньнине, быть куда внимательнее, он велел увезти мальчика.
Глядя, как уносят сына, Цинь-гуйфэй почувствовала легкую жалость — она ведь даже толком не утешила ребенка. Но император был явно раздражен учиненным Сяо Яньнином переполохом, так что ей не стоило изливать материнскую нежность. К счастью, ее маленький принц оказался смышленым: хоть он и ревел белугой, когда его уносили, но звука не издал.
Хороший, понятливый мальчик.
Заметив направленный на нее взгляд императора, Цинь-гуйфэй торопливо улыбнулась, надеясь, что император больше не станет сердиться на ребенка. Завтра пойдет к Вдовствующей императрице и просто возь всю вину на себя.
Улыбка на лице Цинь-гуйфэй была слегка заискивающей и опасливой, отчего у императора внутри неприятно сжалось. Пробыв во дворце три года, Цинь-гуйфэй всегда была яркой и гордой, с чего бы ей становиться такой робкой — во всем виноват Сяо Яньнин.
В этот миг император даже слегка пожалел, что не велел всыпать Сяо Яньнину пару палок.
А тем временем Сяо Яньнин, умывшись, улегся в свою привычную постель. Он и помыслить не мог, что Вдовствующая императрица окажется такой помешанной. Судя по ее методам воспитания, этот седьмой принц в один год уже должен был знать грамоту, в три — слагать стихи, а в семь — писать полноценные статьи, чтобы прославиться на весь мир и стать ученым принцем без сучка и задоринки.
И затмить своей славой утонченного и горделивого Наследного принца, оставив прочих братьев далеко позади.
Чем это отличалось от принуждения его собственных старших братьев опасаться его? Если он и впрямь станет так называемым вундеркиндом, то о Наследном принце и говорить нечего — сможет ли его папаша-император вообще терпеть его рядом, еще большой вопрос.
Вдовствующая императрица уж слишком спешила, а излишняя спешка всегда ведет к ошибкам.
К счастью, он одним пожаром выжег из сердца Вдовствующей императрицы стремление вырастить из него выдающегося человека.
Весть о том, что этой ночью Вдовствующая императрица призывала лекарей, наверняка уже выведали те, кому положено. И то, что он, проведя у императрицы всего одну ночь, соприкоснулся с такой опасной вещью, как огонь, и чуть сам не угодил в костер — утаить тоже не удастся.
Цинь-гуйфэй как любящая мать непременно опечалится, а Вдовствующая императрица, будучи разозленной, останется не в лучшем расположении духа.
В задних покоях ссора или трещина в отношениях между Вдовствующей императрицей и Цинь-гуйфэй — это как раз то, что другие жаждут увидеть больше всего. Слишком уж близкие и теплые отношения тетушки и племянницы вызывают у людей неудовольствие.
Подумав об этом, Сяо Яньнин перевернулся на другой бок. Сейчас все обстоит наилучшим образом.
Что бы ни замышляла Вдовствующая императрица и о чем бы ни думали наложницы в гареме, больше всего на свете он хотел просто спокойно расти.
Он не мог вечно не покидать Дворец Юнчжи и не мог гарантировать, что рядом с ним ежеминутно кто-то будет, так что лучше всего по возможности принижать собственную значимость, пока у него не появится способность бежать.
Как и предполагал Сяо Яньнин, новость о том, что седьмой принц сжег молельню Вдовствующей императрицы и довел ее до болезни, мгновенно разнеслась по всему гарему.
Императрица, услышав об этом, замерла в изумлении. Вспомнив нрав Цинь-гуйфэй, она подумала, что та и сама по себе та еще головная боль, но никак не ожидала, что ее сынок окажется еще круче. Подумав об этой парочке матери и сына, Императрица на миг лишилась слов, а затем строго приказала: — Велеть слугам: чтобы никаких глупых разговоров!
И Сюэ, главная служанка при ней, отозвалась: — Слушаюсь.
Хотя она так ответила, в душе она прекрасно понимала: подобное дело удержать невозможно.
Во дворце столько народу, и в каждом загорелось праздное любопытство — заткнуть рты всем разом просто немыслимо.
Наследный принц тоже быстро дознался до новостей. В его памяти всплыл тот самый братец, который во время гадания на судьбу проявил такую живость, которую словами и не описать.
Только он никак не ожидал, что тот окажется до такой степени живым.
— Передай приказ: никому в Восточном дворце не сметь обсуждать это дело, — холодно распорядился Наследный принц, отбросив посторонние мысли. Дело касалось Вдовствующей императрицы, Цинь-гуйфэй и седьмого принца, а значит, можно сказать, касалось и Клана Цинь, и первого советника Цинь. Он не позволит кому-либо уцепиться за этот случай ради доносов.
На следующий день на утреннее приветствие к Императрице собралось рекордное число наложниц — явилась даже Благородная госпожа Чжоу, которая вечно отсиживалась по причине болезней и все еще покашливала. Госпожа Чжоу была последней женщиной, введенной в княжеский особняк перед тем, как император вступил в столицу. Во дворце она пользовалась огромной благосклонностью, пока появление Цинь-гуйфэй не затмило ее славу.
Позже Благородная госпожа Чжоу необъяснимым образом пережила выкидыш, и на сердце у нее, разумеется, затаились самые разные мысли.
Услышав, что Цинь-гуйфэй благополучно обзавелась сыном, она возненавидела ее еще сильнее, считая, что некогда сама встала у той на пути. Если с Цинь-гуйфэй случится что-то дурное, она, само собой, будет только рада.
Увидев эту толпу, Императрица сразу поняла, что все они пришли поглазеть на посрамление Цинь-гуйфэй.
Императрице стало и досадно, и смешно: стоило ли оно того?
Однако зевак, пришедших посмотреть на чужой позор, собралось немало, а сама Цинь-гуйфэй не появилась — вместо нее пришел Лю Хай.
Стоило только увидеть Лю Хая, как лицо Императрицы сделалось чуть строже. Лю Хай с улыбкой доложил, что с самого утра Цинь-гуйфэй почувствовала недомогание, и император, пожалев ее труды, освободил от сегодняшнего визита вежливости.
Императрица произнесла: — Раз младшая сестра гуйфэй хворает, ей надлежит как следует отдохнуть.
Остальные наложницы жутко завидовали. Кто же не знал, что прошлой ночью император ночевал во Дворце Юнчжи? Разве это не открытое хвастовство?
И чем тут хвастаться?
Когда Лю Хай удалился, Благородная госпожа Чжоу с кашлем усмехнулась: — Как же император заботится о гуйфэй. Только вот интересно, раз уж она сегодня себя плохо чувствует, навестит ли она дворец Вдовствующей императрицы? — Сказав это, она бросила косой взгляд на Императрицу.
Раз уж в качестве предлога для пропуска утреннего приветствия названо недомогание, то если Цинь-гуйфэй все же явится к Вдовствующей императрице, не станет ли это откровенной пощечиной Императрице?
Мудрая супруга Лю усмехнулась: — Гуйфэй — женщина страстная, от нее чего угодно жди, не удивительно.
Выражение лица Императрицы слегка похолодело. Она подняла взгляд: — Благородная госпожа Чжоу, раз уж вы все еще болеете, вам следовало бы как следует лечиться у себя во дворце. Если вы сегодня так измотаете себя впустую и болезнь вдруг усилится, потеря будет стоить дороже приобретения.
Благородная госпожа Чжоу тут же смущенно умолкла.
Императрица перевела взгляд на Мудрую супругу Лю: — Благоверная Сюй носит ребенка во Дворце Чжунсян, Мудрой супруге подобает хорошенько заботиться о ней.
Мудрая супруга Лю прикусила губу в улыбке и открыто произнесла: — Благодарю за беспокойство, Ваше Величество, эта наложница изо дня в день молит о благополучном появлении на свет венценосного потомства и ни за что не посмеет относиться к этому спустя рукава.
Императрица отвела взгляд: — Ладно, раз больше дел нет, возвращайтесь все.
Наложницы поднялись, отдали поклоны и удалились.
Когда весть долетела до Дворца Юнчжи, Цинь-гуйфэй, подводившая брови, холодно усмехнулась: ждите, мол, дождётесь вы посмеяться над ней, как же!
Не зря же она с самого раннего утра проснулась и спрятала голову под одеяло, да так, что и носу не казала.
Император даже попытался оттащить одеяло, но не смог с ней справиться.
Поведение Цинь-гуйфэй показалось императору донельзя забавным, и он поинтересовался причиной.
Забившись под одеяло, Цинь-гуйфэй приглушенно ответила: — Ваша наложница сегодня нездорова и не может явиться с поклоном к Императрице. Те, кто жаждал посмеяться над вашей покорной служанкой, боюсь, останутся разочарованы.
Император: — ...Чушь собачья, кто станет над тобой смеяться? Если ты под таким предлогом откажешься кланяться Императрице, это сойдет за обман государя.
— Я и впрямь захворала, какой же это предлог? — Цинь-гуйфэй откинула одеяло, высунула голову с унылым видом: — Если государдарь мне не верит, пусть прикажет императорскому лекарю прийти и проверить пульс.
Уж в обмане государя ее не упрекнешь: прошлой ночью она нарочно не укрылась толком, и теперь у нее раскалывалась голова.
Император: — ...
Убедившись, что гуйфэй действительно слегла, и желая показать, что он вовсе не мелочен, император лично велел Лю Хаю наведаться во Дворец Юнкунь.
Эпопея с сожжением Сяо Яньнином молельни Вдовствующей императрицы завершилась тем, что император и хворающая Цинь-гуйфэй лично явились к Вдовствующей императрице с повинной.
С той поры на Сяо Яньнина стали смотреть гораздо чаще.
И вскоре Сяо Яньнин преподнес всем новый сюрприз: он не любил говорить!
Глава 11
То обстоятельство, что маленький принц не жалует разговоры, поначалу бросалось в глаза не так сильно. В конце концов, одни дети начинают толкать урывочные слова еще до исполнения года, а другие не спешат открывать рот и после года. В глазах Цинь-гуйфэй Сяо Яньнин все еще оставался младенцем, к тому же он прекрасно всё понимал, пусть и не умел выражаться ясно, а свои мысли охотно выражал через агуканье.
http://bllate.org/book/33318/4092296
Готово:
