— Лучше пустить слух, будто ради спасения сына генерал втайне сговорился с Князем и желает целиком передать ему своих людей, а после сложить оружие и вернуться к мирной жизни, чтобы никогда больше не ступать на порог столицы.
— Если так, то чтобы военная власть не ускользнула из рук Князя, партии Вэнь Чэня не останется другого, более быстрого и надежного пути, кроме как задобрить генерала и вернуть младшего генерала домой. Быть может, удастся даже отыскать козла отпущения и нанести ответный удар.
Взгляд Чжоу Жуя был острым, на лице читалась примесь сомнений, когда он посмотрел на собеседника.
Лян Чаннин заинтересовался и переспросил:
— А как именно перенаправить народный гнев?
У Минь Шу покраснели колени, но он продолжал стоять на коленях и ответил:
— Раз уж это дело передано в Великий судебный приказ, тот, естественно, должен представить Императору убийцу.
Он сделал паузу.
— Как погиб посол, где именно он погиб, какова причина смерти — кто решает?
Чжан Цзянь понизил голос:
— Князь, Великий судебный приказ не сможет вмешаться, но вот в Министерство наказаний мы вполне можем заправлять всем сами.
Минь Шу кивнул:
— Хоть выбьем признание пыткой, хоть возьмем лестью и угрозами — схватим любого мешающегося штатского, и пока на руках есть обвинительное заключение, эта партия выиграна на семь десятых.
Лян Чаннин взмахнул рукой, и Чжан Цзянь тут же удалился выполнять приказ.
Только тогда Лян Чаннин перевел взгляд на Минь Шу и произнес:
— Действуешь довольно злобно и коварно.
Минь Шу слабо улыбнулся:
— Разве мы, рабы, не учимся всему у своего господина?
Его слова звучали как скрытая насмешка над пытками и допросами, которым его подверг Лян Чаннин. Тот оставил это без ответа и холодно бросил:
— Мне важен лишь результат, а не форма.
— Раб придерживается того же мнения, — тут же подхватил Минь Шу. — Амбиции Князя немалы, он — человек, замышляющий великое. Неважно, кем раб был прежде, важно лишь то, чем он займется в будущем.
Лян Чаннин лениво усмехнулся:
— Поместье канцлера и впрямь неплохому тебя научило. Неужто эти слова велела передать тебе Княгиня?
Минь Шу тихо засмеялся:
— ...Княгиня? Раз уж Князь не смог выверить мое прошлое и знает, насколько крепок мой язык, сегодня я скажу Князю прямо: Княгиня недостойна быть моей госпожой.
Он замолк на мгновение, а затем продолжил:
— Князю нужны не просто земли Поднебесной, ему нужна Поднебесная, завоевавшая сердца народа. Если Минь Шу сможет внести свой вклад, это станет его величайшим благом.
Он назвал себя по имени, а не рабом, выражая искренность. Однако в том, сколько в этой искренности было правды, а сколько фальши, нельзя было судить лишь по словам.
Лян Чаннин бесстрастно окинул его взглядом и спустя долгое время произнес:
— Больше всего на свете я презираю предавших хозяина слуг. Раз уж ты — приданое Княгини, думается мне, ваши с ней узы весьма глубоки.
Минь Шу опустил длинные ресницы, словно заранее знал, что услышит этот вопрос:
— Князь — человек горячей крови, и раб таковой. У кого есть горячая кровь, в том всегда живет стремление к борьбе. Сколь глубокими ни были бы узы, они не идут ни в какое сравнение с манящей выгодой.
Он не скрывал своих амбиций, и в его узких, чарующих глазах горел острый блеск:
— Благородная птица выбирает дерево получше, чтобы свить гнездо, а чтобы псу предано служить, его нужно накормить костью. Только следуя за Князем, раб сможет заполучить то, чего жаждет.
— Вот как? — Лян Чаннин смотрел на него сверху вниз, перебирая суставы пальцев. На том месте по идее должно было красоваться нефритовое кольцо-напалечник, но сейчас костяшки пальцев пустовали.
Тоном холодным и ровным он осведомился:
— Чего же ты хочешь?
Минь Шу покорно стоял на коленях, его спина согнулась, сквозь тонкую нижнюю одежду то и дело проступала точеная, изящная линия талии. Обе руки он высоко вознес над головой, и на его гладких, белых ладонях лежало нефритовое кольцо.
То самое Кольцо с узором драконов, змей и облаков, которое Лян Чаннин ранее затолкал ему под язык, запрещая выплевывать.
— Свободы, — голос Минь Шу звучал чисто и безмятежно, словно он торговался с зеленщиком на рыночной площади. — Если настанет день, когда власть окажется в ваших руках, я надеюсь, вы даруете рабу абсолютную свободу.
Нефритовое кольцо неподвижно покоилось у него на ладони.
— Подними голову.
Надбровные дуги Лян Чаннина резко выдавались вперед, отбрасывая тяжелую тень. В его глубоком взгляде неизменно читалось давящее превосходство властелина.
Однако Минь Шу поднял голову и безо всякого страха встретился с ним взглядом. Выражение его глаз было открытым и прямым, с едва уловимым холоком, затаившимся на самом дне.
Глава 4. Полухозяин
Лян Чаннин полагал, что у этого парня волчьи повадки и непомерные амбиции, но никак не ожидал, что тот попросит столь немногого, и в ту же секунду ощутил легкое пренебрежение.
Он слегка подался вперед и, перехватив жест юноши с поднятыми руками, надел кольцо на большой палец, после чего крепко перехватил его правую руку и неторопливо, с нажимом провел ладонью по его ладони.
Ладони юноши и впрямь оказались нежными и гладкими. Хоть пальцы его и были тонкими, изящными и костистыми, кожа на ладони приятно мягкой. Единственным изъяром служили едва заметные тонкие мозоли в промежутках между средним и указательным пальцами.
Лян Чаннин прекрасно понимал, что это за мозоли. Они образовывались не от рукояти меча или копья, а от многолетнего выведения иероглифов кистью.
В те времена, когда Лян Чаннин еще носил титул императорского сына, его, как и прочих принцев и принцесс, запирали в Гоцзыцзяне обучаться грамоте и писать сочинения. Мао Гуанлинь тогда еще не был стар и по-прежнему занимал пост в Нэйгэ, совмещая его с должностью наставника наследника. Поручению покойного Императора обучать и воспитывать принцев он отдавался целиком и больше всего любил толковать им Зерцало, управляющее государством, а за неуспеваемость наказывал переписыванием книг.
Лян Чаннин люто ненавидел все эти изыски словесности, от вида туши и бумаги у него начинала болеть голова.
А позже, когда на приграничные земли хлынули враги, он просто схватил длинное копье, испросил высочайшего повеления и во главе трехтысячного войска ночью переправился через реку Хуайхэ, отправившись в далекие северные рубежи.
Военная расписка, которую он дал, была вовсе не пустой бравадой: доклады о победах сыпались один за другим, и каждая битва приносила триумф.
С той поры он и вовсе поленился препираться со столичными нищими книжниками, умевшими лишь трепать языком.
Сейчас, нащупав мозоли Минь Шу, Лян Чаннин неторопливо протянул:
— Я не держу у себя кислых книжников.
Минь Шу в недоумении склонил голову набок:
— А кто тогда господин Чжан?
Лян Чаннин решил, что тот имеет в виду Чжан Цзяня:
— Чжан Цзянь — мой личный воин. В битве при Цися он храбро сражался с врагом и ночами угонял вражеский провиант, он тебе не какой-нибудь кабинетный ученый.
— Раб имеет в виду чиновника из поместья, ведающего тюрьмами и наказаниями — господина Чжана.
Лян Чаннин подумал, что этот мелкий негодяй чертовски злопамятен, раз специально припомнил Чжан Дао. Он застрял на полуслове, так и не найдя в ту же секунду возражений.
Господин Чжан Дао, ведавший тюрьмами и казнями, строго говоря, вовсе не происходил из ученых чиновников. Когда-то он числился мелким служащим под началом одного из военных советников Лян Чаннина. Позднее тот советник погиб от случайной стрелы, и Чжан Дао сам предложил свои услуги, отправившись в лагерь военнопленных служить палачом у Лян Чаннина.
http://bllate.org/book/33301/4089384
Готово:
