Она кивала за кивком и вновь наказывала мне убираться быстрее, чтобы поскорее уйти из этого места.
Но сама не знаю почему — словно помраченная злыми духами, — во время уборки я побрела в другую сторону.
Если это место ничем не отличалось от моей прошлой жизни, там должен был стоять небольшой павильон — когда-то я проводил там досуг, упражняясь в каллиграфии и живописи. Павильон назывался Цинъюнь, в честь мудрецов-отшельников, и это название отражало мои сокровенные помыслы.
Впрочем, изысканность ученых мужей в конечном счете не имела ко мне никакого отношения.
И я сам не понимал, зачем пошел к беседке, где некогда часто бывал покойный. Неужели я тосковал по Принцессе?
Я все еще помнил, как в один из годов Принцесса была в прекрасном расположении духа. Увидев, как я рисую в павильоне, она тоже загорелась интересом и заявила, что хочет написать мой портрет.
Я был вовсе не тем человеком, чья внешность отличалась бы утонченностью или благородством, а потому тут же отказался и сказал: Принцесса любит цветы, не лучше ли нарисовать их? Пусть цветы в моем дворе и не идут в сравнение с теми, что Принцесса с такой заботой выращивает в Павильоне Лючунь, но в их дикости тоже есть свое очарование.
Принцесса покачала головой, не допуская возражений: Фань Пин, я хочу нарисовать тебя.
Разговаривая со мной, Принцесса редко что-либо объясняла. Независимо от того, с какими трудностями или неудобствами я сталкивался, если я был не согласен, Принцесса замыкалась в себе, переставала со мной разговаривать и всем видом показывала свое недовольство, и это обычно продолжалось очень долго.
Мне не хотелось, чтобы Принцесса игнорировала меня, поэтому мне оставалось только согласиться.
Я пододвинул к ней тушь с кистями и разложил бумагу, но всем сердцем чувствовал, как сильно скован.
Принцесса бросила на меня косой взгляд и произнесла: Фань Пин, сиди ровно.
Я тотчас выпрямил спину, уселся на каменный табурет и не смел даже шевельнуться.
Тогда цветы тунтового дерева уже давно опали, свет, падавший в Павильон Цинъюнь, постепенно смещался, и я смутно чувствовал, как спина взмокла от пота. Сам не зная почему, я думал: неужели дело в палящей жаре?
Или же пристальный взгляд Принцессы, брошенный то сверху вниз, то исподлобья, был слишком обжигающим? В тот момент я размышлял: видит ли Принцесса во мне лишь привычный пейзаж из травы, деревьев, камней и воды, или же...
Не успел я додумать, как Принцесса отложила кисть и перевела взгляд на меня. Поняв, чего она хочет, я поднялся, подошел и заглянул через плечо, чтобы оценить нарисованного ею Фань Пина.
Принцесса не сильна была в живописи, и я вовсе не рассчитывал, что она сможет передать мою осанку и одухотворенность. И всё же, увидев на бумаге человека с густыми бровищи и толстыми губами, квадратным лицом, улыбчатыми глазами, с деревянной фигурой и простодушным лицом какого-то болвана, я невольно испытал разочарование и тоску.
Выходит, в ее глазах я выгляжу именно так? Это же ужасно некрасиво.
Я не удержался и спросил Принцессу: Неужели Принцесса не может меня немного облагородить? Зачем вы выставили напоказ все мои неприглядные черты?
Принцесса равнодушно ответила: Так легче запомнить.
Я с досадой сам растолковал смысл ее слов: Что ж, по крайней мере, Принцесса всё же хочет меня помнить.
Принцесса ничего не ответила и не оставила мне рисунок. Быть может, она и впрямь сделала это ради памяти, но я до сих пор не знаю, что именно заставило ее запомнить меня.
Или, может быть, она просто выплегивала через живопись свою неприязнь — в конце концов, притворяться и вести пустые разговоры всегда утомительно.
И вот теперь — кто же, если не Принцесса, стоял там, в тени тунтовых деревьев?
Она преспокойно сидела в Павильоне Цинъюнь, закрыв глаза и подперев рукой висок. На каменном столе и на каменном полу павильона валялись белые фарфоровые бутылки с тонким горлышком — судя по всему, она напилась.
Я не смел шагнуть вперед, словно глубокая пропасть разверзлась между нами. В глубине души мгновенно всколыхнулась волна щемящей тоски и безысходности, мне захотелось в испуге повернуться и убежать, но ноги точно вросли в землю, пригвожденные двумя железными клиньями, и не желали слушаться.
Грудь словно придавило огромным валуном, погрузив меня в промерзший до костей омут, и мне стало почти нечем дышать.
В один миг она словно что-то почувствовала, подняла глаза и посмотрела на меня, слегка шевельнув губами, будто беззвучно выкрикнув чьё-то имя.
Я не смел на нее смотреть. Мгновенно протрезвев и обретя способность двигаться, я поспешно опустил голову, развернулся и ушел, смертельно боясь, что она позовет меня.
Мне чудилось, будто ее взгляд липкой паутиной опутался вокруг моей спины — от этого неприятного ощущения нельзя было избавиться, даже стряхнув его.
Вскоре я вместе с остальными служанками закончил уборку во внешнем дворе, и мы все вместе удалились, по пути быстро освежив в памяти дорогу, ведущую к загородному дому и внешнему двору.
Загородный дом выглядел точно так же, как при моей жизни, и поблизости не было видно стражи — должно быть, Принцесса велела никому не толпиться здесь. Для меня это оказалось только на руку: избежав лишних глаз, я смогу забрать купчую на дом.
Оставалось лишь дождаться ночи, чтобы еще раз заглянуть сюда и поставить точку во всем.
А после...
А после я покину эту обиду и больше никогда не увижу Принцессу.
Глава 4. Ложь
Вернувшись в свою комнату, Таотао сильно переживала — она тревожилась и за мое здоровье, и за то, что если Принцесса решит устроить допрос, меня накажут вместе с остальными служанками.
Благодарная ей за доброту, я успокоил ее: Ничего страшного. Мы просто увидели, что Принцесса пьет вино в павильоне, и не посмели ей мешать. Принцесса милостива, так что, полагаю, она не станет сильно гневаться.
Таотао нахмурилась и подозрительно посмотрела на меня: Пин-эр, то Великая принцесса, а не Принцесса, это совсем другое.
Я онемел, мгновенно испытав досаду, и поспешно произнес: Верно, Великая принцесса, я запомнил. Тебе не стоит вечно волноваться обо мне, я сумею о себе позаботиться.
Таотао кивнула, легко хлопнула меня по плечу и сказала: Вот и хорошо. Пин-эр, мы же подруги, а подруги неизбежно переживают друг за друга, тебе незачем смущаться.
Я усмехнулся: Ах ты, Таотао, я не смущаюсь, я искренне тебе благодарен.
Таотао задрала подбородок, весьма довольная моим ответом: Хе-хе, я хорошая Таотао, а ты хорошая Пин-эр.
Я закивал и принялся выпроваживать ее, а в сердце невольно вздохнул: хорошая Таотао, твоей хорошей Пин-эр больше нет, а впредь не станет и этого горе-Фань Пина.
#
Глубокой ночью, когда во всем поместье стихли любые звуки, я тайком проскользнул в кабинет загородного дома зятя императора. Обстановка оставалась точно такой же, как прежде, и даже кисти с тушью, которыми я пользовался, были аккуратно сложены.
Мне некогда было рассматривать всё в деталях, я сразу направился к тайнику, где хранилась шкатулка с рукописями, картинами и купчими. Однако, добравшись до места, я обнаружил, что шкатулка исчезла.
Меня тут же охватила досада: почему пропала именно моя шкатулка?
Отыскав взглядом другое место, я подумал, что там должна быть еще одна шкатулка — с серебром и монетами. Я бросился туда, к счастью, она оказалась на месте, но когда я открыл ее, денег внутри не обнаружилось.
У Принцессы несметные сокровища, с какой стати ей было забирать все мои личные сбережения!
Я прижал шкатулку к груди, застыв на полпути, готовый расплакаться.
Похоже, мне отсюда не уйти. Боюсь, придется отпахать в Поместье Великой принцессы года два-три, затягивая пояса и экономя каждый грош, чтобы скопить хоть немного денег и наконец сбежать из этого проклятого места.
Тяжело вздохнув и снедаемый тоской, я попятился к выходу из кабинета. Но стоило мне собраться уйти, как неподалеку послышались шаги. Я в панике спрятался за ближайшую колонну и в полумраке заметил шатающуюся фигуру, направляющуюся к кабинету.
Худощавое телосложение, неровная походка... При тусклом свете луны я смутно узнал в приближающемся человеке женщину. Когда она подошла еще ближе, мое сердце забилось с бешеной силой.
Это была Принцесса.
С громким звоном бутылка из белого фарфора с тонким горлышком выскользнула из ее рук, рухнула на пол и разлетелась на куски. В зеркале холодного лунного света это эхом отозвалось судорожным трепетом в моей груди.
Я невольно затаил дыхание. Хоть я и не знал, куда она направлялась, было очевидно, что она идет прямо на меня. Но я прятался за резной колонной, и она никак не могла меня заметить.
Сделав еще несколько шагов, она остановилась перед входом, подняла взгляд на вывеску и вдруг тихо прошептала: Фань Пин.
Я вздрогнул и чуть было не шагнул из укрытия навстречу, но в следующее мгновение она качнулась и стала заваливаться назад. Практически не раздумывая, я в ужасе выскочил из-за колонны и подхватил ее за секунду до того, как ее затылок должен был с маху рухнуть на каменные плиты.
Под бледным светом луны она лежала с закрытыми глазами, ее длинные ресницы слегка подрагивали. Из-за выпитого вина лицо покрылось легким румянцем, но губы посинели от холода, и все ее тело, казалось, мелко подрагивало.
Стоял апрель, но ночной холод пробирал до костей, так и до простуды недалеко.
Вот так я сидел на каменном полу, поддерживая ее за затылок и поясницу, а она покоилась у меня на коленях, объятая таким же страхом и неуверенностью, как в нашу самую первую встречу.
Принцесса, презирала ли ты меня настолько, что стирала в пыль, или же хотя бы в какой-то миг оплакивала мою смерть?
Прошло около четверти часа. Мы так и сидели в прохладной ночной тишине заброшенного двора: Принцесса не собиралась просыпаться, а я не смел шевельнуться, смертельно боясь, что она и правда очнется и накажет меня.
Это было то, что она умела лучше всего.
Размеренное дыхание долетало до моих ушей — судя по всему, она крепко заснула. Я попытался поднять ее, но Чжан Пин'эр родилась хрупкой, сил у нее было мало, и мне никак не удавалось справиться в одиночку. В конце концов мне пришлось взвалить ее на спину, отнести в кабинет и уложить на бамбуковую тахту.
Я стоял рядом, безмолвно застыв, а мысли метались в полном беспорядке.
Принцесса любила читать и часто делала это в моем кабинете. Но стоило мне находиться во дворце, как Принцесса теряла всякий интерес к серьезному чтению — ей нравилось разваливаться на бамбуковой тахте и время от времени поднимать глаза с вопросом: Фань Пин, что значит эта фраза?
Тогда мне приходилось бросать любые дела и немедленно являться к Принцессе с объяснениями. Стоило мне хоть на миг замешкаться, и Принцесса снова сердилась.
Правда, это касалось лишь чтения легких книг. Если же речь шла о трактатах великих мастеров, политических эссе или исторических трудах, Принцесса задавала много вопросов, и хоть я не на все мог ответить, гнева с ее стороны не было.
Моя матушка вечно твердила мне, чтобы я хорошо относился к Принцессе и не злил ее понапрасну. Меня тогда одолевали сомнения: неужели Принцесса жаловалась матушке? Но я никогда не спорил, лишь отвечал, что обязательно буду беречь Принцессу.
Если подумать... если бы я и вправду оказался мужчиной, из меня вышел бы превосходный муж. Но Принцесса была недовольна, и я ничего не мог с этим поделывать.
Раздался легкий шорох. Я обернулся: лежавшая на бамбуковой тахте Принцесса нахмурилась и плотнее запахнула себя — судя по всему, ей стало холодно. Я уже собирался подняться и сходить в спальню за одеялом, но испугался, что нарушу порядок вещей и она устроит выволочку служанкам за плохую уборку.
Поразмыслив, я снял с себя верхнюю одежду и мягко укрыл ее. Пьяная и мирно спавшая Принцесса выглядела даже по-своему мило. В конце концов, она была красивой и изящной женщиной: брови черны как тушь, глаза сияют подобно звездам на небе, а пухлые щечки так и манили ущипнуть.
Я смутно помнил нашу первую встречу: под красным свадебным нарядом скрывалась бесконечная нежность и пленительное очарование. На мгновение мне подумалось, что такая прелестная девушка вовсе не должна связывать свою судьбу со мной и растрачивать жизнь впустую.
Но это была лишь иллюзия. Принцесса просто казалась миловидной и хрупкой, в ее характере не было и капли мягкости. Она всегда смотрела на всё с равнодушием, а сиявшие в ее глазах звезды были лишь отражением, иллюзией, принимать которую всерьез не стоило.
http://bllate.org/book/33278/4086432
Готово:
