Он уткнулся носом в рукав, а потом посмотрел на меня покрасневшими глазами. До чего же он был грозным — я тут же умолк, а затем стянул с себя верхнюю школьную форму.
Когда несколько его дружков вышли из-за угла, сам он стоял, натянув мою форменную кутку на голову и засунув руки в карманы, прислонившись спиной к стене. Я же, оставшись в тонкой футболке, надеваемой под форму, с невозмутимым видом стоял в продуваемом сквозняками коридоре.
Первый браток озадаченно спросил:
— Что с братом Лю?
Я ответил:
— Он устал, глаза закрыл, набирается сил.
Второй браток взвился:
— Смел поднять руку на нашего брата Лю? Пощады не жди, сладкой жизни тебе не видать!
Я торопливо закивал:
— Ладно, понял.
Третий браток уже хотел разразиться новыми угрозами, как вдруг из-под школьной формы донесся приглушенный рык Лю Цзяна:
— Живо валите отсюда!
Все трое испарились. Лю Цзян стащил с головы куртку, принялся тереть глаза, потом нос, снова глаза — и лишь после этого швырнул форму мне обратно.
Плакать он перестал, но вот надевать мою куртку уже было нельзя: мне оставалось только прижимать ее к груди и продолжать красоваться в мартовский холод в одной футболке. Я спросил его:
— Ты чего ревел?
Он опустил голову, уставился на собственные ладони и тихонько выдавил:
— Больно.
Спустя много-много лет он повторит мне это слово еще бесчисленное количество раз, но в большинстве случаев я ему не верил. Мне казалось, что он от этого просто кайфует.
Помню, в мой самый первый год стажировки отдел разработки устроил корпоратив. Был у меня один болтливый коллега — за словом в карман не лезет. Выпивая со мной на брудершафт, он решил подшутить, мол, я хоть с виду и тихоня, но за закрытой дверью, пожалуй, способен так хлестать ремнем о постельное изголовье, что только треск стоит.
Как только он это ляпнул, в отделе воцарилась тишина. Я тут же перевел тему и под всеобщие веселые возгласы залпом осушил бокал.
Он угадал. И в то же время нет: обычно я действую не у изголовья — простыни потом застилать замучаешься.
Короче говоря, в тот день, когда Лю Цзян сказал мне больно, мне вовсе не казалось, что ему действительно больно.
Но я отвлекся. Так или иначе, после той драки он привязался ко мне мертвой хваткой.
Сам склад характера Лю Цзяна идеально вписывался в атмосферу Двадцатой школы. Учился он исключительно ради галочки — ни о каких знаниях или поступлении в университет он и не помышлял. Следующим уроком шла физкультура, и он позвал меня спуститься вниз вместе. Я еще не дорешал задачу и бросил ему: «Заткнись и жди».
Он перекинул ногу через спинку моего стула, уселся задом наперед, подпер подбородок рукой и уставился на меня.
О моих оценках он имел весьма смутное представление.
— Насколько ты вообще хорошо учишься? — поинтересовался он.
Мне даже смотреть на него не хотелось, выводя формулы на бумаге, я бросил:
— Достань справочник абитуриента, ткни пальцем в любое учебное заведение — и я туда поступлю.
Я, конечно, прихвастнул. Но с учетом того, что вузов, куда я гарантированно не смог бы поступить, было всего пять, вероятность того, что из трех тысяч колледжей и университетов он попадет пальцем именно в один из них, составляла меньше процента.
Он пробормотал что-то о том, какое вообще может быть удовольствие в этой учебе, но послушно остался сидеть, дожидаясь, пока я закончу с задачей.
За те пять минут, что он сверлил меня взглядом, мое сердце не дрогнуло ни на секунду. В то время он был не таким высоким, не таким смазливым, волосы не крашены, никаких дурацких пирсингов — чистенький, разве что совершенно бестолковый.
Когда же я впервые подумал, что он симпатичный? Наверное, в начале второго учебного года.
Он по-прежнему каждый день опаздывал, а я вступил в студсовет именно для того, чтобы ловить таких вот опозданунов.
Был конец лета, я поджидал его у стены. Он действительно объявился, но я не узнал его с первого взгляда, потому что он перекрасил волосы в белый цвет — не полностью, а наполовину: корни белые, а кончики черные.
Даже без школьной формы — в белой рваной кофте с длинным рукавом, с обнаженным левым плечом, на груди красовалась паутина, кольца и цепи позвякивали при каждом движении, а за спиной болтался чехол с бас-гитарой.
Стоило ему улыбнуться, как глаза превращались в щелочки, сегодня же они сощурились донельзя по-лисьи, а уголки рта едва ли не до ушей разъехались.
Он присел на корточки прямо на кирпичной кладке стены, глядя на меня сверху вниз, и весело окликнул:
— Красиво?
Тут я неожиданно сообразил, насколько у него бледная кожа.
— Слезь и пиши объяснительную! — рявкнул я в ответ.
В учительской я молча наблюдал, как он строчит объяснительную. Написав пару слов, он то и дело поднимал на меня глаза, но я упорно не отрывал взгляд от словаря.
— Янь Пиншэн, — произнес он, — мне сегодня после обеда выступать.
Я лишь хмыкнул: «Угу», продолжая зубрить слово *boring*.
Он прижался колпачком шариковой ручки к губам и продолжил:
— Мои домашние уже договорились со школой, за отсутствие формы выговор не поставят.
Я даже не взглянул на него. *Boring*, снова *boring*.
— За покрашенные волосы тоже, — не унимался он.
Я с видимым одолжением поднял глаза и процедил:
— Я ловлю тебя не за внешний вид, а за опоздание.
Он скривил губы, зачеркнул заголовок, на вымучивание которого ушло целых десять минут, и принялся строчить заново с новой строки.
Не прошло и пяти минут, как он снова затянул:
— Янь Пиншэн, скажу тебе еще один секрет.
Он подался ближе, и тут я заметил, что он, кажется, накрасил губы блеском. Это открытие привело к тому, что на осмысление сказанного им дальше у меня ушла целая минута.
— Я проколол уши, — объявил он.
Пока я переводил взгляд с его губ на глаза, он приподнял пальцами волосы с обеих сторон. По серебряному гвоздику в каждом ухе, а вокруг еще виднелись следы от обработки йодопиродоном.
Я захлопнул словарь, придвинул стул ближе и в упор спросил:
— Только что?
Он кивнул, поджав губы и глядя на меня снизу вверх. Я протянул руку и слегка ухватил его за мочку левого уха — клянусь, я вовсе не давил, но в его глазах тут же блеснули слезы.
— Больно, — пожаловался он.
И при этом даже не попытался отстраниться. Поди разбери, когда ему действительно больно, а когда нет.
Выждав пару секунд, я отпустил его, опустил голову и снова раскрыл словарь на нужной странице.
— Пойдешь на мое выступление? — спросил он.
Судя по голосу, на этот раз ему и правда было больно.
— Нет, — отрезал я.
И продолжил зубрить слова, дойдя до *burning*.
В тот день я действительно не пошел. Хотя впоследствии пару раз все же заглядывал на его репетиции и прогонки, впервые побывал на его полноценном концерте лишь тогда, когда мне исполнилось двадцать.
Честно говоря, стыдно признаться — в ту пору у меня была девушка.
Он признался мне в любви в год окончания старшей школы. Вообще-то, я догадывался обо всем заранее, я все прекрасно понимал: басни о том, что у зубрил напрочь отсутствует эмоциональный интеллект — полная чушь. Возможно, он и сам слишком явно выказывал свои чувства.
Короче говоря, завести девушку я решил исключительно для того, чтобы заткнуть ему рот. Признания не помогали, отказы не помогали, даже поцелуи не помогали закрыть ему рот — оставалось только прибегнуть к помощи постороннего человека.
Он специально приехал ко мне в институт на поезде только для того, чтобы устроить скандал.
http://bllate.org/book/33234/4080591
Готово:
