Глава девятая
После того как Заместитель министра Цэнь был взят под стражу, Ши-у получил редкую и счастливую возможность отдохнуть три дня.
Сань-арь, с которым он обычно был ближе всего, разрываясь от зависти, приволок две вещицы и обратился к нему:
— Брат Ши У, не мог бы ты их подлатать?
Ши-у поднял голову, бросил беглый взгляд и качнул подбородком в сторону:
— Положи там.
На столе уже целой горой возвышались беспорядочно сваленные в комья тряпки.
Сань-арь завопил благим матом:
— Ого! Чьё это вообще всё? До чего же бессовестные!
Причитая, он принялся рыться в вещах и, принюхавшись, сморщил нос:
— Тьфу, тут вещи Эр-ши-эр — от него смердит за версту. А это чужие, тут и Чу-ба, и Ши-сань... Вот же животные! Совести у них нет!
— Угу, все вы одним миром мазаны.
Ши-у был как раз занят тем, что подшивал пояс Чу-и. Его проворные пальцы с иголкой ловко и быстро сновали между слоями ткани, словно парящий дракон; стежки получались аккуратными и густыми, а у ног уже лежали две готовые починенные вещи.
Придвинувшись ближе и заглянув ему через плечо, Сань-арь усмехнулся:
— Не зря Семнадцатый говорит, что с виду ты груб, да душой тонок. Ладно, мне пора.
Ши-у на секунду замер:
— Будь осторожен в дороге.
Сань-арь уже добрался до выхода, обернулся и улыбнулся:
— Хорошо!
Сгибая и разгибая пальцы, державшие ткань, Ши-у сосредоточенно продолжал шить.
Ему нравилась эта редкая тишина: он полностью погрузился в работу, наблюдая, как тонкая игла то исчезает, то появляется вновь, как натягивается нить и расправляется полотно — вышло и вправду на славу.
Груб с виду, да душой тонок?
Ши-у чуть горделиво улыбнулся.
Послеполуденное солнце пробивалось сквозь бумажные окна, освещая маленькую комнатку. Закончив последнюю вещь, он сладко потянулся и поднялся на ноги. Их одежда изнашивалась быстро, а во время вылазок впотай проще простого было зацепиться за ветку или что-нибудь еще. И хотя господин Ли никогда не урезал их пайков и жалованья на одежду, всегда находились растяпы, у которых новые наряды уже через два дня шли дырами.
Выйдя за порог и прислонившись к стене, он подставил лицо теплому солнцу — от этого ласкового тепла так и клонило в сон...
Ши-у нащупал за пазухой маленькую записку.
Ее передала Хун Цзэ двумя днями ранее; сперва на бумаге красовалась лишь тщательно выписанная роза, но стоило поднести лист к огню, как под цветком проступали две строчки мелких иероглифов:
Южная застава, переулок Санли, по обе стороны — кусты хурмы.
Ши-у переоделся в синий хлопковый халат, купленный ему Хун Цзэ еще перед Новым годом, прихватил горсть праздничных серебряных монет, пожалованных господином, и проскользнул через тайный ход в каморку Второго дяди. Сам старик в этот момент вздремнувал.
Двигая механизмы легко и неслышно, он приподнял шкаф обеими руками, чтобы тот не скрипел, но едва успел задвинуть его обратно, как в воздухе раздался свист рассекаемого воздуха. Спину пронзило онемением, а следом заныли и руки.
Ши-у испуганно выдохнул:
— Второй дядя, свои!
— Свои не могут увернуться от моей сои?
Ши-у обернулся, поднял с пола «скрытое оружие» и скривился:
— Второй дядя, на этот раз вы кинули бобы маш, а не сою.
Старик сидел на канэ, скрестив ноги, и улыбался с поистине отеческой добротой, словно ничего особенного не произошло:
— Ой, перепутал. Судя по твоему наряду, ты собрался не работать. У тебя есть увольнительная из резиденции?
Ши-у торопливо вытащил из-за пазухи небольшой кисет с табаком:
— Гляньте-ка: в дни Праздника весны я как раз дежурил на задании и толком не смог вас порадовать. Это отборный табак, привезенный с Юга...
Второй дядя молча зачерпнул пригоршню хрустящих жареных бобов и сделал угрожающий взмах рукой. Ши-у испуганно отпрыгнул в сторону:
— Не надо! Эта штука калечит на месте!
— Тогда чего стоишь? Выкладывай зачем пришел.
Делать было нечего, пришлось признаться:
— Я хотел навестить Четвертого брата и Хун Цзэ. В Новый год с возвращением с Юга вышло небольничное затруднение, и они лишились жилья. Позавчера Хун Цзэ прислала весть — они обустроились на новом месте. К тому же пан пожаловал мне награду, я хотел отнести им кое-что из припасов, чтобы помочь на первое время.
Второй дядя подбросил на ладони жареный боб, прищурился и задумался на мгновение:
— Ступай. Через два часа чтобы был назад.
Сияющий от радости Ши-у в один прыжок оказался у двери и уже протянул руку к занавеске, как под колено ему вновь прилетел бобовый снаряд.
Второй дядя хмыкнул:
— Паршивец! А табак оставь.
Праздник фонарей только что миновал, и в лавках еще оставалось немало подарочных наборов, которые запасливые хозяева закупали для визитов к родственникам во время торжеств: тут тебе и коробочки с печеньем, и свертки с вяленым мясом в обертке из тростниковой бумаги. Праздники кончились, и эти разрозненные остатки кучками пылились на прилавках.
Завидев простодушного на вид покупателя в новеньком синем ситцевом халате, на котором еще даже заломы от складок не разгладились, молодой приказчик тут же расплылся в улыбке. Раз вырядился в обновку и слоняется по лавке, ошалело пялясь на подарочные коробки, значит, сто процентов собрался по родственникам идти.
Приказчик радостно засиял: хозяин велел распродать остатки как можно скорее, а тут, надо же, сам простофиля в сети пожаловал!
Он тут же подскочил к гостю и, позабыв про коробки, принялся расписывать на все лады весовое печенье, даже сунул ему в рот маленькую бамбуковой палочкой сдобную лепешку с финиками на пробу:
— Ну как, на вкус пришлось?
Покупатель почесал в затылке:
— Вкусно.
Приказчик вытянул шею и заговорщицки зашептал:
— А ты глянь на эти коробки! Какая красота, какое солидное убранство! Внутри не только такое же печенье, но и другие сладости. Коробка вместе с упаковкой — всего двести цяней! Сколько завернуть?
— Хм...
Приказчик продолжил наседать:
— Ты ведь по родне собрался пройтись, верно? А добрые дела любят счет парный, бери сразу две — до чего же солидный подарок получится!
— Э-э... Двести цяней, пожалуй, дороговато.
— Ладно! Уж больно у тебя лицо благонадежное, сразу видно — человек почтительный и добрый. Сбавлю тебе по двадцать цяней с каждой коробки, бери пару, да еще десяток цяней сверху накину, как тебе такое?
Покупатель растерялся и принялся отчаянно моргать, пытаясь сообразить, во сколько это обойдется.
Приказчик улыбнулся:
— Итого триста пятьдесят цяней за две коробки.
Простофиля окончательно запутался в расчетах приказчика, отдал деньги и унес две коробки со сладостями.
Приказчик, покусывая травинку, тихонько радовался: в праздничные дни эта коробка стоила не больше ста пятидесяти цяней! Наверняка этот дурачок сейчас думает, что урвал небывалую выгоду, хотя переплатил целых пятьдесят цяней!
Тайком отсчитав из денежного ящика полсотни цяней, приказчик сунул их себе за пазуху и, довольный, принялся протирать прилавок тряпкой, но, бросив взгляд в угол, обомлел: эээ? Почему это коробок на полке стало меньше?
Ши-у молча тащил четыре коробки с печеньем, и на его простодушном лице лишь в глазах искрилось лукавое веселье.
Решил меня надуть?
Перед Новым годом коробка стоила полтораста, а теперь вздумал впаривать по сто семьдесят пять! Возьму-ка я еще парочку, пускай Хун Цзэ с Четвертым братом рыб ими кормят, хоть науки ради этому пройдохе.
В Столице начнешь ли ты сталкиваться плечами со стариками, которые на поверку окажутся людьми великого роду-племени, или встретишь простого уличного зеваку — нет никакой гарантии, что у него не сыщется влиятельных и богатых родственников где-нибудь на десятом киселе.
Пытаешься обхитрить других? Или сам станешь чьей-то пешкой?
Тут уж как повернется.
Остановившись у ворот небольшого дворика, он огляделся: по обе стороны росли два дерева хурмы.
Забор и стены были сложены из синего кирпича под серой черепицей — куда лучше прежнего жилища.
Зажав две коробки подмышкой и прихватив еще парочку в правую руку, а в левой держав двух крупных карпов, привязанных за жабры пеньковой веревкой, Ши-у застучал в ворота:
— Хун Цзэ! Хун Цзэ!
Дворик отворил Четвертый брат.
Войдя внутрь, Ши-у закрутил головой по сторонам. Недурно, ох как недурно: есть и глухая стена-экрана, и флигель, да и сам двор просторный. Гранатовое дерево и бегония сейчас выглядели сухими прутьями, но к весне здесь наверняка всё утонет в зелени и пении птиц.
Хун Цзэ, прислонившись плечом к косяку и откинув ватную занавеску, с трудом сдерживала смех:
— Заходи давай, в доме тепло.
Сделав лукавый жест, она перехватила его взгляд:
— Опять попался на удочку жадному торговцу? Четыре коробки печенья! И сколько из них ты честно купил?
Ай-яй, до чего же все к нему привыкли! Войдя в комнату, Ши-у потер озябшие руки, прижал ладони к ушам и с улыбкой произнес:
— Купил две, еще две отдали впридачу.
Четвертый брат тоже рассмеялся:
— Скорее, две купил, а две стибрил? Ну-ка ступай на кан, присаживайся.
На низком столике стояли две тарелки: с семечками и с пряным арахисом. Ши-у горстью зачерпнул арахис и, уплетая его за обе щеки, принялся осматриваться:
— Этот дом и впрямь хорош, и обустроено всё как надо. Чего-то из утвари еще не хватает?
Хун Цзэ тоже взяла горсть арахиса, потерла орехи между ладонями и сдула шелуху — та засыпала весь пол. Сунув очищенные ядра ему в руку, она укорила:
— Ешь как голодный волк!
И тут же добавила:
— Разве с деньгами в кармане может чего-то не хватать? Глянь на эти шкафы, на постели — всё совершенно новое.
Ши-у прищурился в лукавой усмешке и перевел взгляд на Четвертого брата:
— Ну раз так, Хун Цзэ пора бы завести себе молодца для постели — долгими зимними ночами вдвоем под одним одеялом куда теплее... Ай!
При такой близости брошенная семечка угодила прямо в лоб — а ведь лущили больно.
Четвертый брат смутился и под предлогом заварить чаю поспешно ретировался, оставив Ши-у одного отдуваться за всю женскую свирепость.
Хун Цзэ нахмурилась, и во взгляде ее изящных глаз мелькнула опасная искра:
— Съездил на Юг и совсем от рук отбился! Похоже, в лагере еще не знают про твои шаловливые мыслишки? Дай-ка я отхлещу тебя пару раз вместо Второго дяди, чтобы дури в голове не держал!
Ши-у принял серьезный вид:
— Тот господин с Юга на словах легок, а в делах суров. Гораздо суровее, чем...
Они переглянулись, и между ними воцарилось молчаливое понимание.
Хун Цзэ снова насыпала ему в ладонь орехов:
— Оставайся ужинать, я потушу ту рыбу, что ты принес.
— Никак нет, я улизнул тайком, Второй дядя разрешил мне отлучиться всего на два часа, зная, что я иду навестить вас. Если вернусь поздно, навлеку на себя его гнев. Главное — я увидел, что вы устроились в хорошем доме, и теперь спокоен.
С этими словами он поднялся и стряхнул крошки с халата:
— Пойду накрошу вам дров, а после мне пора возвращаться.
Четвертый брат тут же вынырнул из сеней:
— Брось ты это хлопотное дело, я и с одной рукой управлюсь. Раз у нас завелись деньги, ты тоже брось привычку шастать сюда: у нашего господина подозрительность в крови, да и лагерь не жалует, когда мы кучкуемся. Накличешь беду — спину об железо оторвут.
Ши-у усмехнулся:
— Пустое, ничего со мной не станется.
Хун Цзэ остановила его жестом и знаком велела Чу Сы проверить, нет ли кого поблизости.
Вернувшись через минуту, Четвертый брат отрицательно качнул головой:
— Никого.
Тогда Хун Цзэ заговорила снова:
— С кем это ты сцепился на Юге?
Ши-у опешил:
— Люди из Резиденции пана Циннаня вышли на след?
— Сюда они еще не добрались, но те два соглядатая, что увязались за тобой, лишь на время покинули Столицу, а несколько дней назад вернулись тайком. Уже несколько раз наведывались к старому дому, расспрашивали соседей, куда мы съехали. Грязно ты сработал, Ши-у. Если об этом прознает пан, быть беде.
Обменявшись взглядом с Чу Сы, она добавила:
— Может, нам с Четвертым зарезать этих ищеек?
Ши-у покачал головой:
— Ни в коем случае! Скорее всего, это приказ самого князя Циннаня. Перед моим отъездом они твердили, будто я вернулся лишь на праздники, явно принимая меня за местного уроженца. Наверное, просто хотят забрать обратно. Вот вернусь в лагерь, послушаю, что решит пан, а там видно будет.
Четвертый брат нахмурился:
— Если они засомневаются в тебе, то непременно отправятся в те края разузнать всё на месте. Там-то всё схвачено?
Ши-у задумался:
— Я ничего не готовил, но у пана наверняка всё предусмотрено.
Все трое замолчали. Величие и грозность господина Ли были им прекрасно известны.
В ту же самую минуту во дворце.
Ли Цзань неспешно смаковал ароматный чай и за ажурной ширмой с вышитой картиной сотни детей, празднующих весну, без спешки отвечал:
— Разве у благородной супруги Чэнь еще остались поводы для беспокойства?
Из-за ширмы донесся приятный женский голос:
— Князь Гэн — муж выдающийся и одаренный, а государственные дела не те вопросы, в которых мы, женщины, способны разобраться. Но после этого дела о коррупции в Министерстве общественных работ я опасаюсь: не переменились ли чаяния князя Гэна?
Ли Цзань опустил взгляд на плавающие в пиале нежные чайные листья и легко улыбнулся:
— Нисколько.
Голос благородной супруги Чэнь возвысился на полтона:
— Даже если эта клика ни во что не ставит судьбы государства, набивает собственные карманы и подрывает законы?!
Ли Цзань невольно хмыкнул:
— Супруга излишне тревожится. Я не намерен принимать чью-то сторону: будь то Наследный принц или Второй принц — пока это идет во вред государству, спуску не будет. Позвольте откланяться.
— Маленький императорский дядя!
Ли Цзань остановился и оглянулся. Из-за ширмы вышла роскошно одетая женщина; хоть годы уже оставили на ней свой след, было очевидно, какой ослепительной красавицей она блистала в юности.
— Разве господин Ли понимает, какую страшную ошибку совершает?
Уголки губ женщины тронула легкая усмешка во взгляде читалась абсолютная, непоколебимая уверенность.
Ли Цзань на мгновение задумался.
Сначала обращение князь Гэн, затем маленький императорский дядя, и вот теперь — господин Ли. В этих тонких переменах отражались три его ипостаси, но последнее обращение — господин Ли — задело за живое.
Пока он выступает в роли господина Ли, это означает лишь одно — Лагерь Сюаньцзи.
Ох уж эти женские сердца.
Ли Цзань сидел в карете, возвращавшейся в резиденцию, и прикрыл глаза, погрузившись в раздумья.
Слова благородной супруги Чэнь сводились к простому: лишь избрав истинного государя, можно принести в Поднебесную мир, иначе все его усилия — лишь лечение симптомов, а не болезни. Даже если сейчас перебить всех продажных чиновников, пока императрица Лю и наставник Лю обладают всей полнотой власти, стоит Наследному принцу взойти на трон, как на смену казненному Чжану явится какой-нибудь Ли.
Ли Цзань приоткрыл один глаз. Наследный принц вовсе не дурак, но Второй принц куда талантливее, а кланы вдовствующей императрицы и благородной супруги Чэнь стоят друг друга, деля силы поровну — север и юг...
И как же сильно они заблуждаются на мой счет.
Когда прежний император вручил ему жетон Лагеря Сюаньцзи, было предопределено, что он никогда не станет служить кому-то одному. Если у Ли Цзаня и есть то, чему он предан всей душой, так это сама страна, но никак не отдельный человек!
Что ж, ему предстоит с интересом понаблюдать за схваткой двух партий и дождаться, когда сильнейший взойдет наверх.
Чего ради они так рвутся к тронному креслу? Какая династия не топила себя в распрях за власть?
Пусть грызутся меж собой сколько душе угодно, но до тех пор, пока я жив, никому не дозволено разрушать государство и править всем по своему произволу!
Вернувшись в лагерь и поужинав, Ши-у вновь был вызван к господину Ли.
Появилась работа.
Секретарь Фань из Министерства общественных работ.
Ши-у и Чу-и пробрались в особняк секретаря уже за полночь.
Один отпер дверь, другой встал на страже.
Створки тихо приоткрылись, две темные тени скользнули внутрь, и дверь бесшумно захлопнулась.
Вскоре Ши-у вышел наружу, взвалив кого-то на плечо, а Чу-и замыкал шествие.
В усадьбе секретаря царила мертвая тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра.
Человека с наброшенным на голову черным мешком доставили в один из флигелей во дворе резиденции, где его тотчас приняли другие люди.
Господин Ли обронил лишь одну фразу:
— Ступайте отдыхать.
Они молча вышли и плечом к плечу направились к своему двору в Лагере Сюаньцзи.
Ши-у неожиданно произнес:
— В следующий раз тащишь ты, больно он тяжелый.
Чу-и сухо бросил:
— Ты проиграл в кулачки.
— Угу...
http://bllate.org/book/33193/4074827
Готово:
