Цзян Чи опустил взгляд, и хаотичные огни бара окрасили его глаза в печальные тона.
Он слегка приоткрыл губы, избегая всех вопросов Тань Чэна, и в конце концов выдавил лишь: — ...Я просто возмещу тебе ущерб.
— Завтра я уезжаю из Шаочжоу, Тань Чэн, — Цзян Чи на мгновение замолчал, закусив губу, чтобы сглотнуть горечь, подступившую к самому горлу, и приготовился говорить, но чуть не сорвался на шёпот: — Желаю тебе благополучно завершить съёмки.
Сказав это, он тут же поднялся — всем своим видом показывая, что больше не желает иметь с ним ничего общего.
Смысл был более чем понятен. Тань Чэн на мгновение остолбенел, а придя в себя, тут же сообразил подняться с места и броситься в погоню. Тань Чэн не понимал, почему тот был так непреклонен: это походило на внезапный смертный приговор, о причине которого обвиняемого даже не удосужились уведомить.
Цзян Чи шёл небыстро, и Тань Чэн, глядя на него со спины, заметил, что его походка слегка покачивается.
Хотя он всё это время прислушивался к происходящему за его столиком, своими глазами ничего не видел, и теперь Тань Чэн всё же опасался, что тот по неосторожности выпил крепкого алкоголя. Ускорив шаг, он наотмашь обхватил его за запястье: — Подожди, не беги.
От рывка Цзян Чи качнулся назад и едва не рухнул прямо в объятия Тань Чэна. Тань Чэн ещё не успел выговорить застрявшее на языке ты должен объяснить мне причину, как тут же почувствовал неладное: — Почему твоя температура...
Перед глазами Цзян Чи всё поплыло. Помотав головой, он поднял руку, постучал себя по лбу и, нахмурившись, бормотал себе под нос: — Как же болит голова.
Услышав его невнятное бормотание, Тань Чэн протянул руку и коснулся лба Цзян Чи, отчего его лицо помрачнело: — Да ты же горишь.
Цзян Чи опустил веки, выглядел совершенно обессиленным и вяло кивнул: — Ох... Мне самому не казалось, что у меня жар, я думал, просто не выспался. Спасибо, я чуть позже сам доберусь до больницы.
В глазах Тань Чэна была одна черта, которая невероятно сильно привязывала его к Цзян Чи: что бы тот ни делал, он всегда был до безумия послушным и милым. Когда он злился, то не орал и не свирепствовал — он просто правильно и обстоятельно объяснял, в чём ты был неправ, где ошибся, затем просил тебя извиниться и в конце добавлял: я прощаю тебя.
Но прямо сейчас Тань Чэн подумал, что эта покладистость была излишней. Спасибо? И это он говорит ему спасибо? Встречаются двое, так почему же расставаться должен только ты один, Цзян Чи? Человек сам не замечает, что у него жар, а додумался заговорить о расставании, такой дурачок!
От прежнего спокойствия Тань Чэна не осталось и следа — и тревога, и злость были написаны у него на лице. Однако сейчас Цзян Чи не смел испытывать судьбу и проверять его мотивы, поэтому поспешно истолковал эмоции Тань Чэна как банальную вспышку гнева: — Я же сказал, что возмещу ущерб, так возмещу. Я не собираюсь сбегать.
Искоса бросив на Тань Чэна взгляд, он добавил: — Я пошёл.
Тань Чэн чуть не рассмеялся от злости.
— Я отвезу тебя, нельзя болеть в одиночку. В прошлый раз, когда ты получил тепловой удар, ты тоже не сразу мне сказал, и тогда я действительно немного разозлился и почти тебе не отвечал, — спросил Тань Чэн. — Ты из-за этого дуешься и хочешь со мной расстаться?
— Нет.
Цзян Чи разжал его пальцы, отступил на шаг назад — словно его снова обожгли эти слова Тань Чэна, — и его ресницы задрожали мелкой дрожью.
Сегодня Цзян Чи нарушил привычный порядок действий: он полностью отказался от всех этих шагов — выражения недовольства, предъявления улик, требования извинений и прощения. Набравшись терпения, Тань Чэн спросил его: — Тогда из-за чего? Можешь мне сказать?
Цзян Чи думал про себя: да как я это объясню? Из-за того, что доброта, которую ты излучаешь, одинакова для всех подряд, а для меня у тебя вечно не хватает времени и тепла?
Из-за того, что ты вечно забываешь наши годовщины, прекрасно зная, как сильно я люблю эти наивные знаки внимания, но всё равно не придаёшь им никакого значения?
Из-за того, что, когда я липну к тебе, ты устраиваешь мне эмоциональное насилие, а когда я заболеваю и нуждаюсь в тебе, тебе всё равно, и ты ведь действительно заставляешь меня вечно болеть в одиночку?
Этого слишком много, я буду перечислять три дня и три ночи, и всё равно не закончу, да я ведь многое нарочно забыл!
Почему твоя любовь ускользает от меня, сколько бы усилий я ни прилагал?
Но Цзян Чи считал, что такие слова ранят слишком сильно. Как он и говорил только что, ему было жаль причинять Тань Чэну боль, поэтому он решил взвалить всю вину на себя — в конце концов, сейчас ему ведь наверняка наплевать на меня: — Потому что я изменился. Я больше не вывожу эти отношения, тебя устраивает такая причина?
— Тань Чэн, мы не подходим...
Он не успел договорить, как Тань Чэн резко перебил его, даже избегая смотреть ему в глаза: — Давай не будем об этом сейчас. Сначала поехали со мной в больницу, хорошо?
Цзян Чи жутко раздражало, что его перебивают, но в то же время он продолжал думать о Тань Чэне: если тот появится в больнице в своём положении, его наверняка сфотографируют папарацци. Когда в голове мелькнула эта мысль, Цзян Чи с горечью понял, до чего же больно, когда любовь и желание отпустить существуют одновременно.
— Мне не нужно, чтобы ты сопровождал меня в больницу.
— Тогда домой? Я попрошу своего ассистента вызвать врача.
— Домой, — повторил Цзян Чи это слово, — но я же уже съехал...
Тань Чэн тут же выпалил: — Значит, поедем домой!
С этими словами он схватил его за руку и потащил на выход, словно боялся, что Цзян Чи сбежит.
У Цзян Чи накопилось немало претензий к Тань Чэну, начинавшихся со слова всегда, и фраза, на которую он чаще всего жаловался про себя, звучала так: ты вечно вот так.
Тань Чэн всегда так поступал — и до начала отношений, и уже будучи в них. Его способ улаживать конфликты заключался в том, чтобы просто пресечь их на корню, сбежать от проблемы, но при этом властно потащить человека в другую сторону. Из-за этого последние пять лет Цзян Чи постоянно метался на самой границе между решением сдаться и продолжать держаться.
Увы, даже самый крепкий канат не выдерживает постоянного трения: в тот момент, когда Цзян Чи завёл разговор о расставании, эта верёвка уже натянулась до предела, а недельное молчание Тань Чэна заставило её окончательно оборваться.
Скорость падения была невероятно высокой — разве тут уцепешься? Вдобавок ко всему рискуешь разбиться в лепёшку.
Силой усадив Цзян Чи в машину, Тань Чэн постарался сохранить видимость хладнокровия: — Поспи немного, я разбужу, когда приедем.
Затем он протянул руку, но в последний момент, прямо перед тем как коснуться волос, резко отдёрнул её: — Ты вспотел? Может, снять это?
Цзян Чи прислонился головой к автомобильному стеклу, короткие пряди примялись, слегка прикрывая брови и глаза. Из-за жара мочки его ушей покраснели; Цзян Чи был крайне чувствителен к повышению температуры, и теперь на суставах пальцев и в уголках глаз проступали едва заметные багровые следы.
Но губы его были бледными и сухими, брови болезненно сдвинуты, а глаза — полуприкрыты, казалось, он готов отключиться в любую секунду.
Видя такого хрупкого Цзян Чи, Тань Чэн неизбежно смягчался — словно свисающие пучки листьев сциндапсуса в дождливый день. Он тяжело вздохнул: — Перестань упрямиться, я не могу позволить тебе оставаться одному, видя тебя таким. Тебе очень плохо?
Цзян Чи покачал головой и спросил: — А что будет с моей машиной?
— Ключи мне, я попрошу Пэн Шубая отогнать её позже.
Цзян Чи уже сидел в машине, и изменить было ничего нельзя, поэтому он просто решил воспринимать Тань Чэна как личного водителя: — Если можно, высади меня у отеля возле университета, ну или на любой автобусной остановке.
Тань Чэн ничего не ответил, его пальцы, сжимавшие руль до побеления костяшек, напряглись. Цзян Чи принял это за молчаливое согласие, закрыл глаза и заснул.
Конечно же, Тань Чэн не собирался его слушать. Он мастерски умел возвращать тех, кто пытался сбежать, и совершенно не умел ублажать тех, кто оставался на месте.
Машина то трогалась, то останавливалась, а Тань Чэн время от времени прикладывал руку ко лбу заснувшего Цзян Чи. Особняк находился в уединенном месте, и дорога обратно занимала почти целый час.
Без привычного тихого бормотания Цзян Чи Тань Чэн чувствовал себя одиноко — это был на редкость противоречивый момент. Тань Чэн всегда считал, что меньше всего на свете боится одиночества, но Цзян Чи стал исключением из всех возможных правил. Словно сбойная программа, ворвавшаяся в систему, которую Тань Чэн даже не стал вовремя исправлять, попустительствуя этому хаосу.
Так неужели система рухнула, и они оба потерпели поражение?
В тот день, после долгих колебаний отправив сообщение, он вернулся из ванной и со страхом в сердце принялся проверять, не пришло ли чего нового, пока не обнаружил, что Цзян Чи удалил его из друзей.
Всё, на что он надеялся, исчезло: Цзян Чи не собирался идти на попятную или подстраиваться под него, как бывало раньше.
У Цзян Чи вообще-то имелся свой собственный свод правил, и перед каждым своим поступком он тщательно взвешивал все последствия. Иными словами, он, скорее всего, говорил всерьёз, а не просто устраивал истерику. Первая мысль, посетившая тогда Тань Чэна, была о том, как же, должно быть, больно было Цзян Чи, который на протяжении этих пяти лет любил его всё сильнее и сильнее, произносить те слова о расставании.
Да чтоб тебя, неужели так трудно было просто ответить на сообщение? Тань Чэн, да ты совсем обнаглел, какая тебе любовь, если ты даже человека успокоить не умеешь! — мысленно отчитывал он себя.
В тот же вечер Тань Чэн потерял покой: отпросился у режиссера и среди ночи на скоростном поезде вернулся в Шаочжоу. Он хотел позвонить Цзян Чи, но обнаружил, что тот заблокировал его номер.
Не имея другого выхода, он связался с Пэн Шубаем и попросил его помочь выйти на Цзян Чи. Увидев значок сообщения печатает..., он сразу понял, что Цзян Чи собирается ему отказать. Сам того не замечая, он принялся врать с три короба, словно заправский подонок: историю про день рождения несуществующей девушки он выдумал на ходу, преследуя единственную цель — заставить Цзян Чи клюнуть на удочку и выйти к нему.
Пэн Шубай интуитивно чувствовал, что между ними что-то произошло, и прямо спросил: — Вы что, поругались?
— Он предложил мне расстаться.
— ...Что ты натворил на этот раз? Не в обиду будь сказано, а куда делся тот огонь, с которым ты за ним ухаживал?
— Не задавай лишних вопросов, лучше звони ему скорее. Я не могу до него дозвониться, а он ведь несколько дней назад ещё и тепловой удар схватил.
— Когда это он предложил?
— ...Неделю назад.
Пэн Шубай потерял дар речи: — Чего ж ты не через год решил вернуться?
— В те дни были штормовые предупреждения, рейсы отменили.
— Тц, а как припекло, так сразу и связи нет, и на скоростном поезде примчался?
...
Пара фраз со стороны наблюдателя точно указала на все его проблемы, но Тань Чэн всё никак не хотел смириться — ему непременно нужно было допытаться у Цзян Чи, почему тот так поступил. Однако, столкнувшись с равнодушным взглядом Цзян Чи, в котором не было и намёка на попытку удержать его, все те запрятанные на самом дне души, тщательно избегаемые вещи разом вырвались наружу. Представ перед его собственными глазами одна за другой, они лишили его последних остатков наглости и уверенности — им овладел страх потерять всё.
Он прекрасно осознавал собственную холодность и, до конца не понимая намерений Цзян Чи, пытался прикрыться внутренним бахвальством: мол, я же заранее предвидел такой финал, прекрасно знал, что никто долго не выдержит со мной рядом, и если мы действительно расстанемся, так будет лучше и для меня, и для него.
Но как только Тань Чэн убедился в твёрдости намерений Цзян Чи, ему стало по-настоящему страшно, и вновь наружу вылезла его нерешительность. Он не хотел расставаться: Цзян Чи принадлежал ему, и Тань Чэн точно знал, что больше никогда не сможет выстроить такие же отношения ни с кем другим.
— Цзян Чи, проснись, — Тань Чэн слегка потряс его за плечо. — Мы приехали.
— М-м, м-м... — сонно пробормотал Цзян Чи и медленно приоткрыл глаза. Поскольку пейзажи вокруг особняка были до боли знакомы, он далеко не сразу понял, что что-то не так, и послушно вышел из машины.
Когда Тань Чэн приложил палец к сканеру и разблокировал кодовый замок, Цзян Чи услышал протяжный писк, и в этот момент до него наконец дошло.
— Разве я не просил высадить меня возле университета? — совершенно спокойно спросил Цзян Чи. В его голосе не было и следа упрёка Тань Чэну — он лишь сокрушался о том, когда же он наконец перестанет так безнадёжно привыкать к подобной жизни.
http://bllate.org/book/33143/4067525
Готово:
