— А? Что ты сказала?
Голос Цинь Аньпэй был очень тихим, и Чжан Ян не расслышала, поэтому переспросила.
— Ни... ничего...
— Те обидчики в большинстве своем ни на что не способны, им лишь бы есть пресные пельмени да переживать о соленом. Ты должна запомнить: мы родились людьми, и в жизни просто не может все идти гладко, а на пути встречаются далеко не одни лишь прекрасные вещи. Но по крайней мере нельзя позволять этой грязи менять нас. Это как носить очки: если стекла покрылись грязью, глаза видят увеличенную в тысячу раз муть. На самом деле всё, что тебе нужно сделать — это снять очки, улыбнуться и пойти своей дорогой. Надеюсь, в следующий раз, когда я увижу тебя, ты сможешь с гордостью поднять голову. Прощай.
Когда та девушка ушла, она увидела группу парней, стоявших перед входом в магазин и шептавшихся, указывая на нее пальцами.
Она испуганно опустила голову, словно совершила что-то ужасное, мысленно извиняясь, и готова была провалиться сквозь землю, лишь бы никто ее никогда не нашел.
До нее смутно доносились обрывки их разговора. Слова звучали отвратительно — сплошная нецензурная брань и грязные ругательства, сопровождаемые тычками:
— Посмотри на нее, жирная как свинья! На человека уже не похожа, а туда же, надела короткую юбку!
— В наши дни всякая шваль осмеливается носить короткие юбки, меня от нее просто тошнит!
— И впрямь, нынче такие особи смеют вот так заявляться на улицу? Чересчур самоуверенная, что ли?
...
В то же время она слышала, как многие вокруг заступались за нее, а несколько девушек даже бросились прямо к ним, вступая в словесную перепалку.
Но от этого Цинь Аньпэй чувствовала себя еще более виноватой. Будь она хоть чуть-чуть повыше ростом, постройнее, покрасивее, неужели тогда те девушки не стали бы терпеть незаслуженные оскорбления?
Реальность зачастую именно такова: стоит переборшить с одним ингредиентом в котле восхитительного блюда, как все оказывается испорчено, а тысячи проявлений нежности и справедливости идут прахом из-за пары оскорбительных и клеветнических фраз.
Некоторые люди уверены, что они «никогда» не ошибаются, хотя вокруг них царит сплошная ложь. Бесконечно высмеивая и порицая чужие ошибки, они испытывают высокомерное удовлетворение, подобное плащу иллюзорного мира, что разгорается над чужими берегами и горами, никогда не гася, и даже небесам трудно скрыть его.
Как ей вскрыть собственную грудную клетку, вытащить преданное и пылающее сердце и положить его на ладони, чтобы они взглянули?
С ней самой всё было в порядке, просто души у наблюдателей оказались черными. Совершившие духовное жертвоприношение наблюдатели осквернили собственную чистоту, и всё, куда падал их взгляд, сгнивало до костей, пытаясь увековечить бездну и похоронить угасающий закатный свет.
Когда я пускаюсь в бег, те отвратительные слова заглушает свист ветра, и я ухожу всё дальше от этих мерзких людей.
С того самого момента, как она услышала те гадкие слова, она твердо решила бежать. Пусть ярлыки разнесет ветром, она сожмет горло нацеленному ей прямо в грудь молчаливому ружью, разорвет его на части и похоронит в гнилой грязи.
Вернувшись в реальность, она увидела, что дерево, заслонявшее ее от палящего солнца, выросло высоким, а ярким контрастом к его зеленым листьям служило алое пятно под кроной.
Цинь Аньпэй приподняла подол платья, прижала руку к груди, наклонилась и подняла с земли засохший опавший лист. Презрительно усмехнувшись, она швырнула его в урну, стуча каблуками развернулась и больше ни разу не обернулась.
Белая рубашка и зеленая листва казались блеклыми и беспомощно контрастировали друг с другом.
Юноша стоял под деревом, ошеломленный и растерянный, его взгляд был прикован к удаляющейся спине, а слова застряли в горле.
Фигура постепенно удалялась, пока не слилась с закатной дымкой на горизонте, превратившись в песню, улетающую вдаль. Только тогда он запрокинул голову, закрыл глаза, тяжело вздохнул и пробормотал:
— Это первый раз, когда я так трепетно и осторожно кого-то полюбил, но эта девушка даже не дала мне шанса подумать дважды... Хотя... я ведь... совсем не такой, как они...
...
Приблизившись к двери квартиры, Цинь Аньпэй отодвинула в сторону губную помаду и маленькое зеркальце в сумочке и наконец нащупала ключи.
Она отперла дверь, и старые деревянные полы заскрипели под ногами, но это не вызвало у нее ни малейшего неудовольствия — напротив, она ощутила лишь легкость и свободу.
В пустой квартире она рухнула на диван, растянувшись на нем ничком и уткнувшись пол-лицом в мягкую диванную подушку. Множество забытых забот хлынули единым потоком, безумно захватывая ее мысли.
И впрямь не зря говорят: от долгих раздумий клонит в сон. Не прошло и мгновения, как сознание начало расплываться, окружающие предметы постепенно теряли очертания, и она погрузилась в тяжелый сон.
Внезапное хаотичное стучание в дверь вырвало ее из сладкого забытья.
Цинь Аньпэй сначала не хотела обращать внимания и перевернулась, ложась на диване на бок. Вытащив подушку из-под головы, она прижала ее к ушам и продолжила спать.
Однако стук становился все громче, казалось, незваный гость готов был выломать дверь и ворваться внутрь.
Цинь Аньпэй нахмурилась, с тяжелым сердцем и против воли приподнялась, посидела с закрытыми глазами некоторое время и только потом подошла к двери. Коснувшись пальцами холодного дверного ручки, она внезапно полностью пришла в себя.
Торопливо достав из сумочки на тумбе маленькое зеркальце, она с удивлением обнаружила, что за время сна на лице отпечатались полосы, а платье слегка помялось.
На мгновение замешкавшись, она стремглав бросилась в спальню. Бросив взгляд на небо за окном, она сменила наряд, вытащила из шкафа чисто-черный банный халат и, изображая беззаботность, затянула пояс на самой тонкой части талии. Надев маску и кепку, она снова подошла к двери и неторопливо ее открыла.
На пороге стояла женщина средних лет. В тот момент, когда она увидела Цинь Аньпэй, неявные морщины вокруг ее лица собрались воедино, словно клубы плывущих облаков, и вмиг стали отчетливо видны.
Цинь Аньпэй ничего не сказала. Испытав удивление, она в то же время почувствовала облегчение. Зацепив дверную ручку указательным пальцем, она не спеша опустила голову: ее верхние веки наполовину прикрывали зрачки, обнажая треть белков глаз, и все ее естество источало холодное безразличие.
Она встретила гостью ледяным взглядом, ожидая, пока та заговорит. Жалкие полминуты показались бесконечно растянутыми, словно продлились целый век.
Сдернув с запястья резинку для волос, она небрежно собрала их в высокий хвост, перенесла вес тела на сзади стоящую ногу и, положив остальные три пальца на дверную ручку, собралась молча захлопнуть дверь.
Однако дверь перехватили. Не желая поднимать голову, она лишь услышала, как та произнесла:
— Пэйпэй, мама сегодня пришла, чтобы...
— Хватит тут притворяться и вызывать тошноту, мы же не в первый раз видимся, к чему передо мной разыгрывать святую Марию?
Цинь Аньпэй издевательски хмыкнула. Не поднимая головы, она перевела взгляд снизу вверх, и в ее глазах, устремленных на стоявшую перед ней женщину, читалось лишь презрение и отвращение.
— Ты моя дочь, и я имею право вмешиваться во все сферы твоей жизни!
Увидев, как женщина свирепо нахмурилась и сделала шаг вперед, Цинь Аньпэй с силой толкнула дверь. Рукоятка выскользнула из руки, и створка с грохотом врезалась в стену, издав глухой звук, словно заявляя о чем-то важном.
http://bllate.org/book/33137/4066808
Готово:
