Я и сам не понимал, почему обратил на это внимание так неожиданно и непредвзято. Ведь это я еще вчера просил его вести себя непринужденно, а теперь сам же зажался еще сильнее.
Хорошо, что Фан Инчжо попросил меня помочь только с тем, чтобы намазать ему спину.
Иначе я бы действительно отказал ему самым суровым и решительным образом!
Фан Инчжо повернулся ко мне спиной.
— Извини за беспокойство.
— Пустяки.
Больше я ничего не говорил. Обмакнув палец в мазь, я отыскал покрасневший след на спине Фан Инчжо и осторожно принялся втирать лекарство.
— Ах… — Из-за моего прикосновения Фан Инчжо слегка вздрогнул. — Как щекотно…
— Перестанет, когда закончу, — сказал я. — Скоро всё пройдет.
Прохладная мазь постепенно таяла на моем пальце, а кожа Фан Инчжо тоже источала прохладу, не затронутая ни капелькой летнего зноя. Посредине спины пролегала глубокая ложбинка, разделявшая тело надвое: одна его половина скрывалась в полумраке, а другая была выставлена напоказ свету.
По правде говоря, в это и впрямь было трудно поверить: прошлой ночью я всего лишь случайно бросил взгляд на спину Фан Инчжо, а сегодня уже собственными руками проверяю, какова она на ощупь. И все оказалось точь-в-точь как я представлял — гладкая и нежная.
Ощущения Фан Инчжо разительно отличались от моих, а голос звучал так тихо:
— Цинь Ли, у тебя такие горячие руки.
Хотя он стоял ко мне спиной, мне казалось, что я уже представил его выражение лица. Возможно, он слегка нахмурился, из-за чего выглядел чуть более живым, чем обычно.
— Наверное, у меня просто высокая температура тела, — ответил я ему. — А может, это у тебя она слишком низкая.
Наконец с нанесением мази было покончено. Фан Инчжо переоделся в домашнюю одежду, а я отправился в ванную освежиться. И хотя я уже принимал душ утром, да и за весь день ни капли не вспотел, сейчас этот поступок казался излишним.
Однако в этот момент мне отчаянно не хотелось находиться с Фан Инчжо в одной комнате, так что оставалось только сменить помещение. До чего же смешно: это ведь мой собственный дом, с чего вдруг я от него прячусь?
И лишь когда я с ног до головы намылился мылом, до меня дошло кое-что — я, человек с непослушными руками, и то с легкостью мог дотянуться до собственной спины. Что уж говорить о Фан Инчжо, взрослом здоровом мужчине с длинными руками и ногами? Меня ведь тоже не раз кусали комары в спину, но я всегда мазал ее сам. Что вообще происходит с этим Фан Инчжо?
Погоняв в голове самые разные мысли и ни к чему не придя, я оставил это занятие — в конце концов, я же не стану допытываться у него напрямую.
Тут же я обнаружил новую проблему, которая превосходила предыдущую в тысячу, да что там, в десятки тысяч раз!
Кое-моё сокровенное место невесть с каких пор тихонько приподняло голову.
И судя по всему, оно даже не собиралось останавливаться на достигнутом, демонстрируя тенденцию ко всё большей бодрости духа…
Вероятность того, что подобное случится со мной, была абсолютно равна шансу выиграть десять миллионов в лотерею. До сих пор я искренне полагал, что у меня там какие-то проблемы…
Упершись лбом в стену, я тихо выругался.
Проклятье.
К счастью, это странное ощущение длилось недолго. Я в каком-то сумасшедшем темпе домылся, вернулся в спальню и чуть не зашагал с ноги на ногу, неуклюже карабкаясь на верхнюю полку.
Фан Инчжо внизу как раз делал записи в дневнике. В нынешние времена людей, пишущих что-то с помощью бумаги и ручки, осталось совсем мало, но Фан Инчжо был еще более старомоден: он пользовался перьевой ручкой, и ее острое, тонкое перо, скользя по бумаге, издавало приятное шуршание.
Я смог кое-как разобрать его почерк: угловатый, с резкими чертами, напоминающий стиль «худого золота», слегка измененный ради удобства при повседневном письме — очень красивый.
Да кто вообще в здравом уме ведет дневники? — невольно подумалось мне.
Но тут же я вспомнил слова Фан Инчжо о том, что даже в его спальне установлены камеры наблюдения, и, возможно, ведение дневника было для него одним из немногих способов выплеснуть накопившиеся эмоции.
Мы с Фан Инчжо были полными противоположностями: я никогда не пользовался бумагой и чернилами, чтобы фиксировать что-то о собственной жизни. В социальных сетях, чтобы стереть написанное кем-то сообщение, достаточно нажать всего одну кнопку удаления, а вот уничтожение бумажной продукции требует куда больших усилий — разорвать, сжечь. И ладно бы только это, но если такая вещь попадет в чужие руки, чем это отличается от того, чтобы голышом бегать перед толпой?
У меня имелось врожденное отвращение к тому, чтобы обнажать свою душу.
Впрочем, в жизни всегда случаются исключения. Когда я учился в старшей школе, у меня был поAуник, и я уже не помню, сколько рукописных писем мы друг другу отправили. Тогда проводилась такая акция: студенты высших учебных заведений рассылали письма детям из горных районов. Все это происходило на уровне классов, и каждый получил по конверту. Авторы писем находились в самых разных учебных заведениях, и мне выпало случайно связаться именно с тем человеком.
Мы не знали настоящих имен друг друга и общались с помощью псевдонимов: мой собеседник подписывался как Фэй Бэй, а я — как Чжу Цин. Я даже не знал пола Фэй Бэя, но не было никаких сомнений, что Фэй Бэй оказался самым близким по духу человеком из всех, кого я встречал. Он открыл мне глаза на то, что обычная беседа может стать чем-то прекрасным, а переписка с ним превратилась в своего рода утопию.
Подавляющее большинство людей затевали рукописные письма ради забавы и свежих впечатлений, перекинувшись парочкой посланий и исчезая навсегда. Лишь мы с Фэй Бэем продолжали держаться друг за друга.
В те дни я боялся даже заикнуться об этом Цинь Чжиюну, опасаясь, что в пьяном угаре он разорвет все мои письма в клочья, поэтому сменил адрес получения на Гостиница «Июль».
Стоило сестрице Хун получить весточку, как она сообщала мне, и я отправлялся в пустую комнатку гостиницы, чтобы написать ответ, запаковать его и снова попросить сестрицу Хун отправить письмо обратно.
К сожалению, конец нашей истории вышел печальным, что навсегда привело меня к отвращению перед использованием бумаги и ручки для записей.
Мало того, моя неприязнь к Фан Инчжо отчасти подпитывалась за счет этого давнего чувства к Фэй Бэю — я переносил злость на всё, что было с ним связано.
Фэй Бэй учился в том же университете, что и Фан Инчжо, и тоже был родом из столицы, поэтому при первой же встрече с Фан Инчжо я невольно вспомнил о том человеке.
Наверное, я бессознательно спроецировал все свои невыразимые претензии к Фэй Бэю на Фан Инчжо.
Это было необъективно, но я ничего не мог с собой поделать.
Думая об этом, я снова посмотрел на то, как пишет Фан Инчжо — почерк у них был совершенно разным. У Фан Инчжо буквы словно сжатые, собранные, а у Фэй Бэя — острые, агрессивные. Между ними лежала пропасть, хотя оба они писали куда лучше моих куриных лап.
Я невольно усмехнулся про себя: в столичных вузах студентов-резидентов не меньше тысячи, да что там, целых пять сотен, с какой стати мне по одной лишь этой детали делать вывод, не Фэй Бэй ли случайно Фан Инчжо, тем более что и почерки у них не совпадали.
Фан Инчжо писал с предельным сосредоточением, совершенно не догадываясь, что за ним кто-то наблюдает. Подперев подбородок рукой, я перевел взгляд на заднюю часть его шеи. Фан Инчжо опустил голову, и под кожей отчетливо проступал каждый бугорок шейных позвонков, а пряди волос падали по обеим сторонам шеи, храня, возможно, легкий аромат шампуня.
http://bllate.org/book/33120/4064542
Готово:
