Однако тот молча дочитал, затем захлопнул свиток, не выказав и тени сомнений. Лишь бросив мимолетный взгляд на Сяо Лицзы, который прислуживал рядом, он отдал распоряжение:
— Поскольку Благородная супруга Шу въезжает во дворец, она неизбежно будет тосковать по своему тяжелобольному отцу. Пожалуйте ей трехдневный отпуск навестить семью в знак императорской милости.
Сяо Лицзы опустил взгляд, почтительно отозвался, а затем поспешил передать этот указ дальше.
Благородная супруга Шу еще даже не ступила на порог дворца, а император уже проявлял к ней такую заботу — это ясно показывало, сколь сильно она пришлась государю по душе. Стоило этим словам прозвучать, как окружающие задохнулись от зависти.
Тем временем Янь Пинцю, который под предлогом срочных дел избегал аудиенций с императором на протяжении нескольких дней, наконец явился во дворец в самый канун прибытия Благородной супруги Шу.
Пройдя сквозь клубящуюся дорожную пыль и пронизывающий осенний ветер, он устремился прямо в Зал Тайцзи, где обитал Сын Неба. Однако в самый момент, когда он уже собирался переступить порог главного зала, его всё же перехватил дежуривший у входа и поджидавший его Сяо Лицзы.
Какими бы ни были способности Янь Пинцю, он оставался всего лишь цепным псом на службе у императора, и весть о его прибытии во дворец невозможно было скрыть.
Стоило ему только ступить за дворцовые ворота, как Янь Хуэйсюэ тут же донесли обо всем.
Уклоняться от аудиенций несколько дней подряд под предлогом государственных дел — так поступала разве что самая избалованная наложница, да и то рисковала вмиг оказаться одной ногой в Холодных покоях. Что уж говорить о проклятом евнухе Янь Пинцю — то, что император еще не приказал схепить его и избить до полусмерти, уже было величайшей милостью.
Сяо Лицзы получил приказ не пускать Янь Пинцю внутрь, но не смел говорить с ним грубо. Глядя на человека, которого всегда так страшился и уважал, он лишь с несчастным видом проговорил:
— Господин, Ваше Величество сегодня почиет рано и велел никого не беспокоить. Возвращайтесь-ка вы лучше пораньше, иначе позже ворота дворца запрут на ключ.
Янь Пинцю заранее предвидел, что император откажется с ним видеться.
Но раз уж он пришел, то не собирался уходить так просто. Подняв взгляд, он заметил, что свечи за оконной решеткой еще не погашены, а значит, тот человек всё еще сидел впотьмах не раздеваясь и вовсе не собирался ложиться спать.
Он протянул Сяо Лицзы принесенную с собой парчовую шкатулку, после чего решительно опустился на колени перед главным залом. На его бледном, утонченном и в то же время женственном лице проступило твердое выражение, и он громко произнес:
— Ничтожный слуга Янь Пинцю явился просить о милости и понести наказание перед Вашим Величеством. Я лишь молю императора проявить снисхождение и позволить ничтожному слуге взглянуть на него хоть одним глазом.
Каждое слово эхом разносилось по просторам зала. Эту фразу о ничтожном слуге слышал не только тот, кто сидел внутри впотьмах и не раздеваясь, — ее расслышала вся дворцовая прислуга, отчего их головы опустились еще ниже.
Но сколь бы искренними ни были речи, сидевший внутри человек оставался глух. Мелькнули язычки пламени, император лишь слегка приподнял голову, после чего вновь устремил взгляд на лежащие перед ним доклады.
Ночь сгущалась, время запирать дворцовые ворота давно миновало, и Янь Пинцю, даже пожелай он того, уже не смог бы вернуться. Впрочем, сейчас его это ни капли не волновало — все его мысли были целиком и полностью поглощены тем, кто находился за этими стенами. Фразы о вине ничтожного слуги повторялись бессчетное число раз, пока от постоянного напряжения его горло не охрипло.
Сяо Лицзы, который до этого почтительно стоял в стороне, прижимая к груди парчовую шкатулку, незаметно куда-то исчез.
Метавшиеся в камине язычки пламени выхватили из полумрака фигуру. Силуэт наконец приподнялся, словно перекинувшись парой слов с кем-то невидимым, а в следующее мгновение из дверей вышел Сяо Лицзы. Согнувшись в поклоне, он посмотрел на стоявшего на коленях Янь Пинцю и с явной радостью на лице произнес:
— Ваше Величество велел вам подняться и войти внутрь.
Стоило ему умолкнуть, как Янь Пинцю действительно шагнул в залу, а слуги, что по всем правилам должны были дежурить внутри, в ту же секунду бесшумно и по собственной воле удалились.
Их взаимоотношения всегда строились подобным образом — в стенах Зала Тайцзи это давно превратилось в негласное правило.
В отличие от прежнего дерзкого и забывающего о всяких приличиях Главного евнуха, сейчас, оказавшись лицом к лицу с господином, Янь Пинцю молча опустился на колени. Он держался прямо и безупречно, выглядя так, будто и впрямь явился с повинной.
Янь Хуэйсюэ не удостаивал его взглядом, и Янь Пинцю продолжал стоять на коленях, словно намереваясь до конца разыграть разыгрывавшийся у дверей спектакль.
Неизвестно когда снаружи затянул мелкий дождик. Монотонный и тихий, он, впрочем, не казался особенно яростным. После наступления осени воздух всегда отдает холодом, и от соприкосновения с холодным мрамором колени никак не могли согреться.
— Как же так? Вдруг вспомнил, чей ты на самом деле слуга? — подал голос Янь Хуэйсюэ.
Тон его звучал безмятежно, напускная небрежность лишь прикрывала скрытый упрек.
Янь Пинцю тут же выпрямился всем корпусом и отвесил земной поклон:
— Ничтожный слуга всегда был и останется рабом Вашего Величества.
Услышав это, Янь Хуэйсюэ наконец прекратил свои занятия и перевел на него пристальный взгляд.
— Должность евнуха ты исполняешь так виртуозно, что я вижу подобное впервые. Среди наложниц покойного Сяо-ди едва ли сыщется хотя бы парочка столь же избалованных милостью.
Янь Пинцю опустил голову еще ниже, продолжая каяться:
— Ничтожный слуга чувствует себя глубоко посрамленным.
Кто бы мог подумать, что стоило ему произнести эти слова, как лицо Янь Хуэйсюэ мгновенно помрачнело. Резким взмахом руки он швырнул остывший чай вместе с чашкой — осколки разлетевшейся утвари со звоном брызнули в стороны, и один из них полоснул Янь Пинцю по щеке.
Тот словно вовсе не ощутил боли, сохранив прежнюю безупречную осанку.
— Я приказал тебе убить Маркиза, Защищающего Государство, но ты посмел ослушаться меня. Я решил взять в жены девицу из клана Цзи, но ты недоволен моим решением. Если бы все евнухи Поднебесной вели себя подобно тебе, разве можно было бы назвать их слугами?
Янь Хуэйсюэ холодно и методично перечислял все его прегрешения. На самом деле он смертельно устал, и если уж сидел здесь полночи в парадном облачении над докладами, то лишь ради того, чтобы разыграть этот спектакль перед стоящим на коленях Янь Пинцю.
Он слишком хорошо знал этого человека и видел насквозь все его уловки для вымаливания прощения. А то, что он так долго не подпускал его к себе, было лишь намеренным истязанием.
Янь Хуэйсюэ с гневом произнес:
— Как же сильно я жажду прикончить тебя, негодного раба!
Его слова еще не затихли в тишине залы, как тот, кто до этого сидел на ложе в полном облачении, вскинул ногу и прямо наступил коленпреклоненному человеку на плечо.
На этой стопе не было ни обуви, ни носков — безупречно-белая кожа и едва заметно проступающие голубые жилки. Подлинная красота прекрасного создания сквозила во всем, с головы до ног.
Почувствовав это прикосновение, Янь Пинцю на секунду замер, сердце пропустило удар. Он резко вскинул голову и тут же встретился взглядом с теми самыми глазами, напоминающими чистейший нефрит.
Словно подавившись костью, Янь Пинцю не мог вымолвить ни слова, не в силах описать открывшееся его взору зрелище.
Рассыпанные по плечам черные пряди волос, распахнутые полы верхнего хаяма, безупречное, подобное нефриту лицо, и среди пляшущих язычков пламени — пара выразительных изумрудных глаз, казавшихся живым духом или демоном со старинного свитка. Ему даже показалось, что в этом кроется какое-то изощренное искушение.
Всегда считалось, что у евнухов нет сердца, но в этот миг он отчаянно жаждал, чтобы этот человек склонился и поцеловал его.
Словно в забытьи, Янь Пинцю прошептал:
— Ничтожный слуга виновен.
Он словно заучил эту фразу наизусть — из раза в раз повторял одни и те же слова, не находя в себе сил изобрести что-то иное.
Тут Янь Хуэйсюэ по-настоящему зло рассмеялся. Ведь это он, он сам являлся верховным правителем, чья рука держала все нити правления, он мог в любой момент отдать приказ схватить этого дерзкого ослушника, но вместо этого почему-то продолжал разыгрывать перед ним подобные сценки.
— Ты виновен. Разумеется, ты виновен. Твоих злодеяний не смыть вовек, их столько, что казнить тебя сотню раз — и то будет слишком мало.
С этими словами он чуть сильнее оттолкнул ногой чужое плечо, после чего поднялся с ложа и отступил в сторону.
Заметив, что император удаляется, Янь Пинцю уже не смел тратить время на смакование этого мгновения. Он торопливо поднялся на ноги и последовал за ним, продолжая бережно держать в руках обувь своего повелителя.
Посторонним казалось, что император холоден и безразличен ко всему на свете, что угодить ему труднее всего на свете. И лишь Янь Пинцю знал истинную суть этого жестокого нрава.
Янь Хуэйсюэ прошел совсем недалеко — лишь до письменного стола. Взглянув на оставленный Сяо Лицзы парчовый ларец, он открыл его и извлек наружу пару изящных кубков, принявшись задумчиво вертеть их в руках.
Он прекрасно понимал: это подношение Янь Пинцю принес с собой лишь ради того, чтобы вымолить прощение.
Вырезанные из нефрита чаши, украшенные сложным узором в виде распустившихся бутонов пиона — одна лишь эта пара стоила целого состояния.
Янь Хуэйсюэ играл с ними так небрежно, будто малейшее движение могло разбить столь бесценное сокровище вдребезги. Янь Пинцю молча наблюдал за этим, не пытаясь остановить, а лишь вновь склонился к его ногам. Точно так же, как много лет назад в годы юности, когда он прислуживал Седьмому принцу, он со всей тщательностью и преданностью принялся обувать императора.
Когда он закончил и выпрямился, Янь Хуэйсюэ с издевкой бросил в ответ:
— Неужели ты всерьез думаешь, что твоя никчемная жизнь стоит этой пары нефритовых чаш?
— Жизнь ничтожного слуги ничего не стоит. Эту пару нефритовых кубков я приказал вырезать нарочно, чтобы преподнести Вашему Величеству в качестве свадебного подарка.
Голос Янь Пинцю звучал ровно, и по нему невозможно было угадать истинных чувств.
Услышав про свадебный подарок, Янь Хуэйсюэ на мгновение замер. Затем он вернул чаши на место в ларец и обронил с напускным безразличием:
— Всего лишь наложница. Ей не положены те же пышные почести, что законной супруге.
Эти слова прозвучали так непринужденно, словно были брошены вскользь — они не требовали ответа, да и сам говоривший, казалось, ничуть не заботился о них.
Но в следующее же мгновение этот покорный и благоразумный слуга вдруг резко притянул его к себе, заключив в объятия, и жадно уткнулся лицом в его шею. Знакомый запах нахлынул волной, заставив Янь Хуэйсюэ опешить. Не успел он и рта раскрыть, чтобы оттолкнуть наглеца, как эта притворяющаяся послушной собака свирепо впилась зубами в его шею.
В отличие от прежних нежных ласк, на этот раз Янь Пинцю явно стремился оставить неизгладимый след.
Прижавшись губами и зубами к нежной коже, он издал глухой звук, и под его натиском на белоснежной шее проступил багровый след от зубов, который невозможно было не заметить с первого же взгляда.
— Дерзкий, преступивший все законы пес! — нахмурившись, выругался Янь Хуэйсюэ, но так и не оттолкнул чужие объятия, позволив крепко прижать себя к груди.
Обжигающее дыхание касалось свежего следа от укуса, и Янь Пинцю вдруг усмехнулся одним уголком рта. Вновь возвращаясь к своему истинному характеру, он крепко прижал к себе дрожащего в объятиях человека и с издевательской насмешкой прошептал:
— Разумеется. Ведь это пес, которого Ваше Величество выдрессировал лично.
С этими словами он не преминул вновь прижаться губами к багровому следу, словно совершая некое подобие тайного жертвоприношения — донельзя двусмысленно и интимно.
— Как же горько мне раскаиваться. Ведь уже завтра, когда Благородная супруга вступит во дворец, я больше не смогу так свободно захаживать в покои Вашего Величества. Впрочем, оно и верно — молодожены, вам положено проводить ночи в ее постели.
— И как же это… завидно.
Последние два слова он произнес с нарочитой тяжестью, специально подчеркивая каждое, однако в ответ удостоился лишь ленивого, полного презрения взгляда.
Заметив это, Янь Пинцю почувствовал странное облегчение.
Он и сам кипел от злости, но прекрасно понимал: даже если он лопнет от гнева, император все равно не догадается. Куда проще было первому склонить голову, явиться во дворец и задобрить этого капризного господина.
Что же до какой-то жалкой Благородной супруги — он никогда не воспринимал ее всерьез.
Янь Пинцю вздохнул, словно собираясь пожаловаться:
— А Ваше Величество и впрямь лишен всякой романтики.
Услышав это, Янь Хуэйсюэ и вовсе перестал обращать на него внимание. Он попытался вырваться из плена чужих рук, как вдруг в следующий миг его подхватили подхватят на руки, отчего он испуганно вцепился в чужие плечи и гневно выкрикнул:
— Янь Пинцю!
В мгновение ока оба оказались повержены на драконье ложе. Опережая вспышку подступающего гнева, Янь Пинцю состроил жалостливую физиономию и, глядя сверху вниз на оказавшегося под ним человека, проговорил:
— На душе у ничтожного слуги так тоскливо и душно, разве Ваше Величество не должен меня утешить?
Лицо его и впрямь было невероятно хорошело собой, а при мягком свете свечей эта утонченная женственность неожиданно приобрела черты подлинной нежности.
Янь Хуэйсюэ незаметно поддался этому искушению и вопреки всему переспросил:
— И как же тебя утешить?
Теперь настал черед Янь Пинцю открыто и беззастенчиво рассмеяться, да так заразительно, что даже Янь Хуэйсюэ на мгновение потерял дар речи.
http://bllate.org/book/33063/4056362
Готово:
