— Фу-у, — Лю Цзинхэн тяжело и протяжно выдохнул.
Старейшина Цинь с недоумевающим видом разглядывал его битых полдня, после чего с сомнением поднял лист бумаги, чтобы получше его рассмотреть.
— Отлично! Вот теперь это выглядит красиво! — он хлопнул себя по колену, и выражение его лица мгновенно прояснилось.
Затем он посмотрел на владельца лавки и недовольно произнес:
— Как же так вышло, что ты учишь хуже, чем этот твой юный ученик? М? Если бы ты сразу сказал мне, что верх иероглифа ко должен быть широким, а низ узким, разве возникло бы столько проблем?
— К тому же, я уже опустил кисть на бумагу, а ты даже не подсказал. Боишься, что после окончания обучения я отниму твой хлеб?
Владелец лавки обливался холодным потом.
Дурацкими ударами можно забить мастера до смерти. Не имея возможности выплеснуть раздражение на старика, владелец перевел взгляд на Лю Цзинхэна:
— Ты еще кто такой, кто вообще разрешил тебе входить?!
Лю Цзинхэн ожидал подобного вопроса, поэтому мысленно прогнал заранее заготовленную речь еще пару раз:
[Я просто посмотреть, ничего покупать не собираюсь, воровать тоже.]
Лю Цзинхэн глубоко вздохнул и судорожно вцепился руками в колени:
— Я… мне ничего не нужно воровать.
Владелец лавки: ?
Какая наглость! В чем именно плоха моя каллиграфия? С чего это она недостойна того, чтобы ее украсть?!
— Я вспомнил, — старейшина задумался на мгновение и вдруг просветлел лицом. — Ты ведь однокурсник Чу Яо? Тебя зовут Лю… Лю…
— Лю Цзинхэн.
— Точно-точно, — Старейшина Цинь радостно поднял только что написанный иероглиф хао и спросил: — Скажи-ка, а дедушкин почерк ведь похож на стиль Оуян Сюня хотя бы на семь-восемь десятых?
Лю Цзинхэн разглядывал бумагу добрую половину дня, после чего плотно сжал губки, превратив их в тонкую ниточку.
— Прекрасно! — старейшина хлопнул ладонью по столу так сильно, что Лю Цзинхэн чуть не рассыпался на кусочки. — Ах ты бабочка моя, а я ведь и вправду недооценивал тебя! Зная заранее, что у тебя такая силища, стал ли я тратить деньги на ветер? Теперь-то я понял: уметь писать самому — еще не значит уметь учить других.
С этими словами он одарил хозяина лавки пренебрежительным взглядом.
Лю Цзинхэн: — Да.
Владелец яростно уставился на него. Было очевидно, что его только что подставил конкурент.
Старейшина Цинь снова залюбовался собственным шедевром и принялся нахваливать его:
— С таким-то почерком погляжу я, смеют ли те партнеры за спиной говорить, будто я умею писать только беглым кусао.
Хотя старейшина Цинь уже отошел от дел и находился на заслуженном отдыхе, некоторые давние партнеры признавали исключительно его авторитет. Исправление контрактов неизменно требовало личной подписи, и для старика, учившегося в школе всего пару лет, это стало настоящей больной мозолью. Он выложил кругленькую сумму, чтобы личность такого масштаба, как председатель местной ассоциации каллиграфии, обучала его с глазу на глаз, но месяц занятий не принес результатов — почерк по-прежнему напоминал куриные лапы.
— Лю… Лю Цзинхэн, верно? — Старейшина бережно свернул свое великое творение в руке. — Слышал, ты проходишь практику вместе с Чу Яо. Чу Яо уже вовсю трудится на побегушках в моей компании, почему же ты выглядишь таким бездельником?
— Я… я отправил резюме в корпорацию Rilon, но ответа так и не получил, — медленно проговорил Лю Цзинхэн.
Услышав это, старик аж просиял:
— Так сказал бы сразу, что хочешь ко мне, зачем было городить огород?
— Бабочка моя, приходи к дедушке учить меня каллиграфии, а дедушка выпишет тебе справку о прохождении практики.
Лю Цзинхэн подумал с минуту: — Идет.
Глава 7
Когда Лю Цзинхэн был совсем маленьким, его удочерила семейная пара.
Супруги были местными нуворишами, но, к несчастью, не могли иметь детей, поэтому относились к мальчику как к родному.
Они хвалили его за миловидную внешность и не обращали внимания на врожденный порок сердца, не жалея денег на лечение.
Однако казалось, что ребенок для них — не более чем способ похвастаться перед другими.
Ему нанимали бесчисленных преподавателей для развития самых разных навыков: игра на пианино, танцы, вокал — в надежде, что он блистательно проявит себя на сцене.
На третий день занятий танцами преподавательница, рыдая от восторга, схватила приемных родителей за руки и произнесла:
— Цзинхэн и впрямь не обманул моих ожиданий, лучше идите к администратору и верните деньги за абонемент.
Она вовсе не горела желанием обучать умственно отсталого ребенка, который еще даже не научился подчинять себе собственные конечности.
Из-за слабого здоровья Лю Цзинхэн не мог выдерживать долгие нагрузки. Пусть он соображал медленно, но даже он отчетливо видел разочарование на лицах приемных родителей.
Им нужен был ребенок, способный блистать на сцене, ребенок, вокруг которого, подобно звездам вокруг луны, кружились бы учителя и одноклассники.
Стоило делу коснуться любой физической активности, как он оказывался бессилен; чем сильнее он нервничал, тем хуже слушалось его тело.
Позже эта пара, наплевав на закон, силой вернула Лю Цзинхэна в детский дом, после чего забрала с собой здорового, живого и невероятно одаренного малыша.
Список доступных Лю Цзинхэну занятий был до смешного коротким, поэтому ему оставалось лишь запираться в маленьком классе и выплескивать эмоции на прописях.
Впрочем, назвать это выплеском было трудно — скорее, лишь во время письма он обретал мимолетное спокойствие.
И пусть каллиграфия не шла ни в какое сравнение с танцами или вокалом — ей нельзя было овладеть на экспресс-курсах, и с ней не выйдешь на большую сцену, — отец-директор детского дома неизменно демонстрировал написанные мальчиком иероглифы каждому ребенку:
— Посмотрите на мелкий уставной почерк нашего Цзинхэна, такой без десяти-пятнадцати лет упорного труда ни за что не освоишь. Продолжай в том же духе, прославляй нашу китайскую культуру.
Воспоминания растаяли.
Лю Цзинхэн посмотрел на присланное старейшиной Цинем уведомление о стажировке и кивнул.
Отец-директор был прав.
Гордость.jpg
Лю Цзинхэн неторопливо собирал вещи. Завтра ему предстояло пойти по сюжету и официально заселиться в дом семьи Цинь.
Почему-то его не покидало смутное ощущение, будто что-то здесь не так.
Приказ старейшины Циня — есть;
заселение в дом семьи Цинь — есть;
потеря невинности Цинь Чуяо — тоже будет.
Никаких странностей, он просто зря переживает.
*
Ранней весной, когда солнце заливало всё вокруг ярким светом, за утренним столом в особняке семьи Цинь царила мертвая тишина.
Цинь Чуяо тайком засыпал Цюй Юньцина сообщениями под столом:
[Я же говорил, что понятия не имею, почему Лю Цзинхэн увязался за мной и заявился в твою больницу устраивать представление, клянусь, между нами ничего нет.]
[Обещаю, больше я не позволю ему попадаться нам на глаза, перестань сердиться, ответь мне хоть что-нибудь.]
[Ха, ты что, играешь со мной в недоступность? С тех пор как я родился, еще никто не смел игнорировать мои сообщения.]
Прождав ответа от Цюй Юньцина целую вечность и так ничего не дождавшись, Цинь Чуяо принялся нервно трясти ногой.
Сидевший напротив Цинь Ду бросил на него взгляд, отложил нож и вилку и легко постучал пальцами по столешнице.
Цинь Чуяо тут же убрал телефон, сел прямо и мысленно выругался: черт побери.
— Генеральный директор Цинь, председатель, юный господин, стажер-дворецкий прибыл к воротам, — внезапно подошла гувернантка с докладом.
Цинь Ду поднял глаза:
— Стажер-дворецкий?
Старейшина Цинь промолчал, с силой сжав рукояти ножа и вилки. Что за бестолковая служанка, разве утро за столом — подходящее время для подобных тем?
Он ведь планировал обойти Цинь Ду стороной и поставить того перед фактом, но расчет не оправдался. Придется придумать повод, чтобы лишить эту горничную премии.
Цинь Ду посмотрел на отца; в его черных, подобных нефриту глазах залегла темная тень.
— Это… случайно столкнулся с членом попечительского совета Университета Цзиньхай, кхе-кхе, — старейшина прокашлялся и за пару секунд сляпал на ходу нелепую ложь. — Разговорились о сотрудничестве в сфере стажировок, ну и заодно взял студенческое резюме, из уважения к их заведению.
Цинь Ду вновь взял столовые приборы, и острое лезвие с мерным стуком разрезало глазунью на тарелке:
— Я понял.
Напряжение нарастало, никто не смел произнести ни звука.
Доев последний кусочек завтрака, Цинь Ду прополоскал рот и вытер губы:
— Пусть стажер войдет.
Гувернантка облегченно вздохнула и бросилась звать гостя.
— Скрип-скрип… — Колеса дешевой инвалидной коляски заскрипели по роскошному мраморному полу, нарушая тишину.
Все сидящие за столом разом обернулись.
Цинь Чуяо резко вскочил на ноги, а на его лбу запульсировала жилка:
— Почему это ты?!
— Садись, — холодно бросил Цинь Ду.
Цинь Чуяо сжал кулаки, а его брови сошлись на переносице.
Чертовщина какая! Цюй Юньцин и так зол, на сообщения не отвечает, а этот паршивец бабочка оказался на редкость пророщенным — мало того что прорвался прямо в дом, так еще и успел заморочить голову старику!
Вспомнив еще не умиротворенного Цюй Юньцина, Цинь Чуяо почувствовал, как неприятности наслаиваются одна на другую, и лишь проклял покойных родителей за то, что те не подарили ему пару лишних ртов.
Под убийственно давящим взглядом младшего дяди он с трудом подавил ярость и угрюмо опустился обратно на стул.
Старейшина внимательно следил за лицом Цинь Ду, но не смог прочитать там никаких эмоций.
Он поспешил взять инициативу на себя:
— Это студент Лю Цзинхэн, специалист по международному управлению домохозяйством из Университета Цзиньхай, к тому же прекрасно владеет кистью, а мне как раз нужен учитель каллиграфии.
Цинь Ду даже не взглянул на Лю Цзинхэна, продолжая отбивать пальцем ритм по столу.
— Тук, тук, тук…
Во всем зале никто не смел вздохнуть полной грудью.
— Ты, — в затянувшемся молчании наконец заговорил Цинь Ду. — С больными ногами — и как ты собрался выполнять обязанности дворецкого? У тебя есть десять секунд, чтобы придумать оправдание.
Лю Цзинхэн задумался: почему ровно десять секунд, а не десять минут?
— Девять, десять. — Цинь Ду уже начал обратный отсчет.
Старейшина Цинь кашлянул:
— Даже если он не сможет работать дворецким, я уже говорил, что мне нужен учитель каллиграфии.
Цинь Ду не изменился в лице и пропустил слова мимо ушей, продолжая смотреть на часы:
— Восемь, семь…
Процессор в голове Лю Цзинхэна завис, а затем пошел на второй круг и окончательно сгорел.
— Жить надоело, — пронеслось в его голове. Ему хотелось лишь побыстрее отыграть положенную роль и вернуться домой, чтобы обрести вечный покой.
В нынешние времена каждый норовит побыть пушечным мясом под ударами капитала, но даже роль пушечного мяса давалась с таким трудом.
Отсчет Цинь Ду замер.
Он медленно поднял глаза, и его равнодушный, холодный взгляд скользнул по фигуре Лю Цзинхэна.
Цинь Ду забрал телефон и встал. Водитель, ожидавáвший наготове все это время, тут же бросился вперед, чтобы накинуть ему на плечи пальто.
В зябкой тишине раздался четкий стук кожаных туфель с красной подошвой — звук удалялся все дальше и дальше.
Стоило Цинь Ду уйти, как все присутствующие с облегчением выдохнули.
Старейшина Цинь поднялся и раскинул руки, словно наседка, защищающая птенца:
— Учитель Лю, добро пожаловать в семью Цинь.
Цинь Чуяо вскочил и развел руками:
— Дедушка, разве это дело?
Старейшина бросил на него косой взгляд:
— Будь у тебя почерк хоть немного похож на человеческий, стал бы я возиться.
Цинь Чуяо: — Я…
Старейшина вновь расплылся в улыбке, от которой морщины на его лице собрались слоеными волнами:
— Учитель Лю, прошу сюда!
Провожая взглядом удаляющуюся парочку, Цинь Чуяо скрежетал зубами так громко, что стоял хруст.
Лю Цзинхэн, предупреждаю тебя, молодой господин этого так не оставит, даже не думай крутить со мной свои штучки — моя преданность Юньцину чиста перед небесами и землей!
http://bllate.org/book/32888/4026958
Готово:
