Убедившись, что человек больше не плачет, Цзи Пинлань почувствовал себя гораздо спокойнее.
— Чего это ты вернулся? — спросил он, наливая гостю чашку горячего чая, чтобы тот согрелся.
Услышав это, Шэнь Юй тут же скривился. Он принялся яростно жестикулировать, словно выплескивая злость, и Цзи Пинлань не смел его прерывать.
Ты! — его палец яростно и грозно ткнул в грудь Цзи Пинланю.
Цзи Пинлань перевёл:
— Я?
Шэнь Юй изобразил, как подносит поднос и разливает вино.
Цзи Пинлань с трудом перевёл:
— ...Пойти работать в Цуйсзяньлоу?
Шэнь Юй не стал отрицать и снова яростно ткнул в Цзи Пинланя.
Цзи Пинлань наугад перевёл:
— Я? Хочешь, чтобы я пошёл работать в Цуйсзяньлоу?
Шэнь Юй до смерти разозлился, помрачнел лицом и перестал жестикулировать.
Цзи Пинланя озарило:
— Хочешь, чтобы я пришёл в Цуйсзяньлоу и забрал тебя после смены?
Шэнь Юй издал лёгкий носовой звук и наконец кивнул.
...А растить детей, пожалуй, слишком тяжело. — Цзи Пинлань улыбнулся, и душа его покинула тело.
Вспоминая их общение, он подумал, что, должно быть, где-то ошибся в жестах или истолковал их неверно, раз вышла такая путаница.
Когда Цзи Пинлань обнаружил, что Шэнь Юй караулит у двери, он тоже сильно удивился, но быстро сообразил: тот вовсе не желает оставаться на ночлег в Цуйсзяньлоу.
Только вот где он просчитался? Он же ясно сказал ему, что в Цуйсзяньлоу и накормят, и спать уложат, велел спокойно сидеть на месте.
Он подумал, что полагаться лишь на язык тела всё-таки слишком ненадежно — малейшая ошибка легко приводит к сегодняшней ситуации. Лучше всё-таки писать на бумаге, так будет понятнее и проще.
— Шэнь Юй, давай я научу тебя грамоте, м? — предложил Цзи Пинлань.
Грамоте? Шэнь Юй и раньше об этом думал, даже тайком подслушивал у окон школы. Но сколько ни ходил туда несколько дней подряд, так ничего и не выучил, а сколько медных монет из-за этого недосчитался! После того случая он больше и не помышлял об этом.
Он ошеломленно кивнул, понимая добрые намерения Цзи Пинланя. Огонь, только что разгоревшийся у него в груди, был полностью залит водой, осталась лишь тонкая струйка короткого дымка, от которой его щеки порозовели.
Шэнь Юй чувствовал, что зря он только что вспылил перед Цзи Пинланем, и теперь немного раскаивался.
Второму способу угождать мужчинам он научился, подслушивая разговоры девушек в переулках: мол, нужно говорить ласковые слова, только так можно завладеть мужским сердцем.
Но сам он сейчас — немой, хороших слов сказать не может. И угождать не умеет, зато выпросил у него медные монеты, стоя на коленях. И даже после этого умудрился устроить Цзи Пинланю истерику.
А ведь этот человек дал ему целых пятнадцать медных монет!
Заметив, что мальчишка полностью успокоился, Цзи Пинлань про себя подумал: ну точно детский нрав, всё вспыхивает и проходит в один миг.
Он поднялся, взял бумагу и кисть, аккуратно разложил всё на столе и знаком пригласил Шэнь Юя подойти.
— Напиши то, что умеешь, дай мне сперва взглянуть.
Шэнь Юй не умел держать кисть, но зато умел пользоваться палочками для еды. Зажав основание кисти двумя пальцами, он крепко ухватился за неё, применив навык обращения с палочками. Выражение его лица при этом оставалось совершенно обычным, и со стороны это даже не выглядело странно.
Вот только сидевшему рядом Цзи Пинланю было больно на это смотреть.
На бумаге тут же появились испачканные густой тушью, кривые и косые два крупных иероглифа:
Шэнь Юй.
Коль скоро умеет написать собственное имя, значит, не так уж всё и плохо.
— Сколько тебе лет?
Вопрос, который днем задал старый лекарь, Цзи Пинлань теперь задал Шэнь Юю вечером.
Считать-то он умел — Шэнь Юй прекрасно справлялся со счетом медных монет.
С четырехлетнего возраста, когда он начал себя помнить и его пристроили попрошайничать, он вырезал на деревянной дощечке по четыре черты. С наступлением каждого Нового года считалось, что прошел еще один год, и на маленькой дощечке прибавлялась новая насечка.
По сей день на ней набралось ровно шестнадцать насечек.
На бумаге появились две кривые цифры шестнадцать.
Видя, насколько Шэнь Юй худенький и мелкий, а ростом едва достает ему до подбородка, Цзи Пинлань никак не ожидал, что тому уже исполнилось пятнадцать-шестнадцать лет — выглядел он совсем иначе.
Но, подумав еще немного, он вспомнил: скитаясь повсюду в поисках подаяний, тот даже досыта не ел, разве можно требовать от него большего?
— Начиная с завтрашнего дня, я буду учить тебя по десять иероглифов в день. Будешь заниматься после смены, — глядя на худые, узкие кончики пальцев, в мертвой хватке вцепившиеся в кисть, Цзи Пинлань поневоле вновь почувствовал укол жалости. Даже сравнивать было нельзя — чьи пальцы толще.
Десять иероглифов — не так уж много, а с учетом того, что Шэнь Юю еще и работать приходится, требования были изрядно снижены.
Шэнь Юй, разумеется, не возражал. Он разжал пальцы, отпуская кисть, и снова хотел приняться за жесты.
Но Цзи Пинлань, словно заранее угадав, что тот собирается показать, опередил его:
— Жить в Цуйсзяньлоу ты не будешь. Завтра возьми с собой ключ, а как закончится смена — возвращайся сюда сам.
Услышав это, Шэнь Юй сразу понял его смысл. Юноша не умел скрывать чувства, и в его глазах мелькнула радость.
Цзи Пинлань прикинул про себя: отдать мальчишке под спальное место кушетку — невелика беда, они же не на одном ложе спать будут.
К тому же Шэнь Юй работает в Цуйсзяньлоу, кормят его там бесплатно, так что о его пропитании беспокоиться не придется. А получив жалованье, он сможет сам себя обеспечивать, даже не живя там.
Когда в дальнейшем он сам покинет Чанъань, Шэнь Юй сможет спокойно прожить здесь.
Цзи Пинлань попросил у хозяина постоялого двора толстое ватное одеяло и постелил его на кушетку. Шэнь Юй был небольшого росту, так что как раз умещался на ней целиком.
Забравшись в мягкую и теплую постель, Шэнь Юй спрятал в неё пол-лица. Отогревая озябшие руки и ноги, он начал ощущать разливающееся по всему телу тепло и, свернувшись коконом, постепенно погрузился в дремоту.
Вот если бы каждая зима была такой...
Шэнь Юй спал сладко, больше не страдая от холода, и духом заметно окреп. Весь он как-то порозовел, к тому же в Цуйсзяньлоу совсем не дуло, так что от постоянного тепла у него часто выступал пот на спине.
Проработав в Цуйсзяньлоу несколько дней подряд, Шэнь Юй освоился и стал действовать всё увереннее. Управляющий, наблюдая за ним, едва не утирал слезы умиления — до того он был доволен.
Подул осенний ветер, и пожелтевшие листья с шуршанием полетели в Резиденцию премьер-министра. Их небрежно топтали ногами, и под шум голосов раздавался едва слышный, сухой хруст.
— Нынче мы собрались здесь, чтобы сочинять стихи, дегустировать вино и наслаждаться чаем, так что прошу всех чувствовать себя непринужденно, — Ли Чжао по-прежнему держал в руке складной веер, а голос его звучал мягко, начисто лишенный заносчивости, свойственной сыну премьер-министра.
Сказав это, он боковым зрителем заметил стоявшего неподалеку Цзи Пинланя, который как раз поднимал чашу и принюхивался к вину, знаком велел слуге уделить внимание прочим господам, а сам направился прямо к нему.
Цзи Пинлань от природы был человеком простым и незаурядным, а потому даже в Резиденции премьер-министра чувствовал себя вполне свободно. Уловив аромат хорошего вина, он непременно желал его отведать.
— Братец Ли, — вино еще не успело коснуться губ, как рука Цзи Пинланя замерла, а гладкая поверхность вина пошла рябью.
— Братец Ли! — Цзи Пинланю ничего не оставалось, как опустить чашу, мысленно сожалея — вино уж больно вкусно пахло.
— Это вино припасено специально для тебя, — с улыбкой произнес Ли Чжао привычным тоном. Сделав движение двумя пальцами, он раскрыл веер — обе стороны бумаги были совершенно девственно-чистыми, он продемонстрировал их спереди и сзади.
— Ты ведь обещал мне в те дни, — Ли Чжао приказал слугам принести письменный столик с тушью и кистями и, слегка наклонив голову, улыбнулся: — Братец Ли, ты уже придумал, что написать?
Разумеется.
Ничего он не придумал.
Цзи Пинлань ответил улыбкой, не выдавая себя и уходя от прямого ответа:
— Раз хозяин дома отдал приказ, я, разумеется, напишу то, чего желает братец Ли.
Эти слова пришлись Ли Чжао как нельзя более по душе. Он легко протянул ах, с изогнутыми дугой бровями:
— Как раз наступила пора осеннего урожая, пожалуй, лучше всего написать молитву о благоденствии и щедрых хлебах, как считаешь?
Услышав эти четыре иероглифа, остальные тут же принялись наперебой хвалить Ли Чжао за его заботу о простом народе и выражать свое глубочайшее восхищение.
— Веер достался мне из храма, разве гоже мне одному присваивать все заслуги? — скромничал Ли Чжао, слегка краснея лицом.
Лишь Цзи Пинлань хранил молчание, затаив в душе сомнения.
— Братец Ли? — видя, что Цзи Пинлань не спешит брать в руки кисть, Ли Чжао озабоченно спросил: — Или эта кисть тебе неудобна?
Цзи Пинлань не выказывал ничего на лице. Здесь собрались сплошь сыновья чиновников да кое-кто из детей богатых купцов, и среди них наверняка найдутся те, с кем Цзи Пинлань уже пил вино и рассуждал о Пути.
И лишь он один был бродягой из мира Цзянху.
Стоять под прицелом дюжины пар глаз — всё равно что оказаться заживо вознесенным на помост, под которым разводят огонь. В такой обстановке Цзи Пинлань решительно не мог отказаться.
Он наконец раскусил замысел Ли Чжао, но возразить не мог — в конце концов, это Резиденция премьер-министра, оставалось только подчиниться его воле.
Взяв кисть, он опустил ее и витиеватым, легким словно порыв ветра движением вывел на белоснежной бумаге четыре крупных иероглифа:
Молитва о щедрых хлебах.
Цзи Пинлань отложил кисть, с кончика которой закапала густая тушь, снова стекая в тушечницу. Он ясно видел всё насквозь и прекрасно понимал, что впереди его неизбежно ждут хлопоты.
Собрание подошло к концу, и на сей раз Цзи Пинлань, что случалось редко, вернулся домой без малейшего запаха вина.
Шэнь Юй нашел это удивительным: с того самого дня, как он впервые встретил Цзи Пинланя, по вечерам от того всегда пахло вином, и ароматы никогда не повторялись — порой резкие до рези в носу, а порой приторно-сладкие.
Таким свежим и трезвым он видел его разве что днем.
Шэнь Юй оглянулся назад: слабый лунный свет пробивался сквозь окно, отбрасывая размытое пятно тусклого сияния, и, убедившись, что солнце действительно уже ушло, он отвел взгляд.
— Шэнь Юй, — внезапно заговорил сидевший за столом Цзи Пинлань, и голос его звучал ниже и глуше, чем обычно.
Пальцы, перелистывавшие Трактат о трех иероглифах, замерли. Шэнь Юй поднял глаза и, видя, что тот больше ничего не говорит, слез с кушетки и подошел к нему.
Из чашки доносился мягкий аромат чая — очень приятный. Шэнь Юй впервые узнал, что Цзи Пинлань, оказывается, тоже пьет чай.
— М? — отозвался Шэнь Юй и налил чашку чаю себе. Теплая жидкость скользнула в горло, согревая и источая приятный аромат.
— Эти пару дней поживи пока в Цуйсзяньлоу, — Цзи Пинлань поднял руку и потер переносицу. Вовлекать Шэнь Юя во всё это было никак нельзя.
Шэнь Юй, наливавший вторую чашку, вздрогнул. Издав пару нечленораздельных звуков, он опустил пиалу и замахал обеими руками, показывая, что больше не пьет и что уходить не хочет.
Чашка глухо стукнула о столешницу. Цзи Пинлань поднял взгляд и увидел помрачневшее лицо Шэнь Юя, испуганного так, словно тот совершил какую-то провинность.
Цзи Пинлань подцепил пальцем ручку пиалы и долил чаю в чашку Шэнь Юя.
— Не переживай, это просто небольшие хлопоты. Как только буря уляжется, вернешься, — смягчив голос, произнес он.
Налив чаю ровно настолько, чтобы не переливалось через край, и так, чтобы человеку было удобно держать, он пододвинул чашку.
В носу у Шэнь Юя стоял аромат чая, а перед глазами были мягкие и твердые одновременно глаза Цзи Пинланя. Его беспокойная доселе душа в этот миг успокоилась.
— Угу, — согласился Шэнь Юй.
— М? Какие еще хлопоты?
За прошедшие дни Цзи Пинлань уже выработал определенные навыки общения с ним.
— Хочешь спросить, что за хлопоты?
Шэнь Юй кивнул и, заметив легкую улыбку на губах Цзи Пинланя, услышал брошенные вскользь слова:
— Пожалуй, такие, за которые могут снести голову.
Хотя было непонятно, с чего это Шэнь Юй вдруг передумал, управляющий не стал расспрашивать и, бросив короткое без проблем, велел приготовить для него постель.
Для столь работящего мальчишки матрас нужен был подороже и потолще.
Шэнь Юй проснулся рано, до того, как Цуйсзяньлоу открылась для работы. Приподнявшись на локте, он ощутил под собой густую и мягкую постель, о которой специально распорядился управляющий.
http://bllate.org/book/32863/4022208
Готово:
