Мыслями он с трудом доплелся до своего жилья. Голова раскалывалась так, будто вот-вот расколется пополам. На сей раз, вопреки обыкновению, он даже не умывшись повалился на кровать, лишь кое-как прикрыл одеялом поясницу и провалился в тяжелый сон.
Проснувшись на следующий день, в бронзовом зеркале он увидел крайне потрепанное отражение. Цзи Пинлань не смог с этим смириться, быстро привел себя в порядок, умылся и успокоился лишь тогда, когда вновь обрел облик лихого и элегантного молодого господина.
Пряди волос аккуратно спадали на плечи, от него веяло ароматом благовоний, в руке даже красовался складной веер. Выглядя франтом с иголочки, он собрался на выход — выпрашивать милостыню.
Стоило только открыть дверь.
Какая-то фигура с размаху налетела на него и рухнула прямо под ноги.
Присмотревшись, он понял: да это же вчерашний нищий, который клянчил деньги.
Неужели увязался за ним? Разве караулить у чужой двери — это не слишком? Брови Цзи Пинланя слегка сошлись на переносице, и он легонько пнул нищего носком сапога.
Остаточно протрезвев, он уже не испытывал вчерашней мягкосердечности: хоть бродягу и было жаль, но мириться с подобным бесцеремонным поведением он не собирался.
Нищий глухо застонал в нос, медленно приоткрыл глаза и, опираясь на землю, поднялся на ноги.
Увидев Цзи Пинланя, он опустился на колени прямо на землю, на его щеках еще таился остаток сна. Все так же не произнося ни звука, он протянул обе руки прямо перед лицом Цзи Пинланя.
Цзи Пинлань рассмеялся — зло и нервно.
Упершись концом складного веера в подбородок бродяги, он чуть приподнял его лицо. На губах застыла улыбка, но звучал он не слишком дружелюбно:
— Послушай-ка, вчера я дал тебе слишком много, вот ты и прицепился мертвой хваткой, да?
Уложенные пряди волос спадали по щекам, на лице не осталось и следа хмельного тумана, а теплый свет из дверного проема падал прямо на них двоих. Только теперь, при дневном свете, Цзи Пинлань смог разглядеть нищего целиком.
Щеки худые, с небольшими западинами, лицо совершенно лишилось красок, губы бледные, сухие, с чуть отслоившимися чешуйками мертвой кожи. На скуле красовалось непонятно откуда взявшееся пятно грязи, и лишь янтарные глаза, вставленные в это детское личико, без единой ряби смотрели прямо на него.
Цвет радужки был очень светлым, вовсе не как у уроженцев Центральных равнин.
Цзи Пинлань едва заметно нахмурился, собираясь продолжить допрос, как вдруг ярко-алая капля упала прямо на рукоять веера.
— Ах...
Нищий приоткрыл рот, голос его звучал хрипло и сухо. Ощутив, как по лицу течет что-то теплое, он машинально провел рукой по носу, и кровь тут же размазалась по всему лицу, смешавшись с пылью. Зрелище вышло довольно жутковатым, хотя сам нищий выглядел донельзя невинно.
Кто знает, может, он простудился до болезни.
— Хватит тереть, — тон Цзи Пинланя не назвать было ласковым, но он все же немного смягчился, убрал упиравшийся в подбородок веер и протянул чистый платком. — Как тебя зовут?
Нищий сначала взял платок, и грязь с его пальцев мгновенно испачкала белоснежную ткань. Он машинально поднес ее к носу и понюхал, словно щенок, проверяющий незнакомый запах: пахло приятно.
Цзи Пинлань никак не ожидал от него такого, поэтому сам ткнул пальцем прямо в платок, прижимая его к лицу бродяги, а двумя пальцами зажал ему нос и даже слегка надавил, чтобы стереть кровь.
Пусть грубовато, но кровотечение удалось остановить.
Убедившись, что тот в порядке, Цзи Пинлань ослабил хватку, швырнул платок прямо в руки нищему и вновь принялся его прогонять, вернувшись к прежнему безапелляционному тону:
— Живо убирайся.
Топ.
На землю упала деревянная бирка, издав тихий стук при столкновении с полом, чем привлекла дополнительное внимание Цзи Пинланя.
Нищий с трепетом поднял этот кусочек дерева, обернув платок вокруг пальцев, чистой стороной бережно стер с него пыль и спустя мгновение повернул другой стороной, демонстрируя Цзи Пинланю.
На деревяшке были вырезаны кривые-косые два иероглифа и нечеткие царапины, края от частого обращения стали гладкими — видимо, хозяин то и дело доставал ее иглами пальцев оглаживал.
— Шэнь Юй? — вглядевшись, прочитал Цзи Пинлань. — Твое имя?
Шэнь Юй кивнул, надежно спрятал деревянную бирку обратно за пазуху и по-прежнему стоял на коленях, слегка приподняв голову и снизу вверх глядя на Цзи Пинланя. Его сухие губы чуть приоткрылись в дыхании, а не до конца стертая свежая кровь окрасила губы в алый.
Сложилась странная картина противостояния: один наверху, другой внизу.
— Ты... не умеешь говорить? — с некоторой деликатностью поинтересовался Цзи Пинлань. Не заявлять же прямо в лоб, что человек немой.
Шэнь Юй не колеблясь снова кивнул.
На самом деле он вовсе не был немым. Просто ему говорили, что если человек страдает увечьями, то просить милостыню получается успешнее.
Вот Шэнь Юй и притворялся, ни разу не выдав себя, усердно и истово исполняя роль немого. К тому же он от природы не любил болтать, а со временем и вовсе почти позабыл, как открывать рот.
Впрочем, сейчас так даже лучше. Пусть считают немым.
Пусть это обман, но он должен выжить.
Тишина затягивалась, они молча смотрели друг на друга. Цзи Пинлань смягчил взгляд и, словно сдаваясь, тяжело вздохнул:
— Вставай для начала.
Цзи Пинлань повернулся и, бросив взгляд через плечо на Шэнь Юя, произвел:
— Я попрошу хозяина принести тебе одежду.
Шэнь Юй слегка опешил, но тут же сообразил, проворно оперся о землю и поднялся, а затем похлопал ладонями по одежде на груди, стряхивая пыль.
К счастью, Цзи Пинлань в этот момент стоял к нему спиной, иначе его наверняка снова бы прогнали.
Цзи Пинлань велел трактирщику принести бадью с горячей водой, а также дал серебра, попросив попутно купить самую простую одежду.
Хозяин здешнего постоялого двора оказался добрым человеком: получив деньги, он тут же охотно согласился.
Горячая вода подоспела быстро, от нее поднимались тонкие струйки белого пара.
Для Шэнь Юя это в диковинку: горячих ванн он никогда не принимал, обходясь лишь случайными омовениями холодной водой, а когда грязи становилось совсем невтерпеж, стискивал зубы и мылся в ледяной реке — что поделать.
Поэтому лето он любил куда больше: не надо дрожать от холода, прыгнул в реку — и сразу чистый.
Пальцы погрузились в теплую воду, и мягкое тепло мгновенно окутало все тело. Шэнь Юй пошевелил пальцами, давно уже закоченевшими от холода, и осмелился погрузить в воду ладони целиком.
Как же хорошо...
Он повернул голову к Цзи Пинланю: губы по-прежнему были сжаты в ровную линию, но в глубине глаз юноши таилась неукротимая радость, а янтарные зрачки слегка расширились, отчего казались невероятно ясными.
Цзи Пинлань поджал губы и заговорил чуть мягче:
— Снимай одежду и полезай внутрь. Вымоешься — тогда и выйдешь.
Бросив эти слова, он отвернулся. Если приглядеться, можно было заметить, как поспешно он шагает прочь.
Шэнь Юй склонил голову набок, не до конца поняв смысл, но решил послушаться. Он послушно скинул рванье и погрузился в деревянную бадью.
Стоило поднять руку, как теплая вода заструилась вокруг, и зимний холод окончательно отступил из тела. Шэнь Юю нравилось это ощущение; он даже погрузил в воду лицо целиком, надул щеки, выпустил пару пузырей и только потом вынырнул.
Как весело...
Сидящая в бодрящей воде рыба развлекалась вовсю, а вот сам Цзи Пинлань погрузился в тяжелые раздумья.
У него больше не было лишних денег на содержание ребенка: покупка одежды для Шэнь Юя изрядно опустошила карман. И он сам до конца не понимал, почему проявил столько заботы к пареньку, с которым виделся всего дважды в жизни.
Стоит напомнить: с тех пор как он осознал, что финансы поют романсы, каждую монетку он старался тратить с умом.
Например, на вино. Или на вино. Или снова на вино.
Наверное, дело в том, что малец напомнил ему младшего брата, оставшегося дома, которого он давно не видел — вот тоска по дому и взяла свое.
Он вздохнул, приложив руку ко лбу. В этот момент как раз раздался стук в дверь — трактирщик принес заказанную одежду.
— Одеяние оставлю здесь, домоешься, оботрешься — переоденешь.
Цзи Пинлань шагнул внутрь, но, едва перед глазами предстала белизна обнаженного тела, тут же отвел взгляд в сторону, торопливо бросил сверток и поспешил ретироваться.
Недозволенного не созерцай — таково правило самовоспитания зрелого мужчины.
Шэнь Юй не обратил внимания на происходящее; он плескался в воде до тех пор, пока она едва не остыла, и только тогда вспомнил о наказе вымыться дочиста. Намылившись бруском мыла, он усердно тер себя повсюду полотенцем, припасенным на краю бадьи, пока кожа не покраснела, и наконец добился идеальной чистоты.
Переодевшись в новое, он поднял руку и принюхался. На лице вновь появилась улыбка: еще никогда в жизни от него так приятно не пахло.
Одежда оказалась простоватой и широковатой, так что Шэнь Юю пришлось подвернуть рукава и штанины, обнажая запястья и щиколотки. Щеки раскраснелись от горячей воды, и на лице читалось неподдельное, нескрываемое счастье.
Когда он вышел, Цзи Пинлань жестом велел ему сесть за стол, подвинул чашку чая прямо к его руке, и Шэнь Юй на автопилоте осушил ее до дна.
Цзи Пинлань молча налил вторую.
Шэнь Юй выпил и ее.
Цзи Пинлань налил третью.
Шэнь Юй снова осушил чашку.
Цзи Пинлань налил еще одну.
На этот раз влить в себя жидкость Шэнь Юй уже не смог. Подняв ресницы, он снизу вверх посмотрел на Цзи Пинланя — в его взгляде читалось странное напряжение, но спустя мгновение он все же снова взялся за чашку.
Цзи Пинлань тяжело вздохнул и резким движением выхватил чашку у него из рук. Движение вышло слишком размашистым, и часть чая плеснула на стол, обдав брызгами его собственный рукав. Дно чашки глухо стукнуло о столешницу.
Заметив это, Шэнь Юй в панике попытался протянуть руку и вытереть лужицу собственным рукавом.
Цзи Пинлань дернул запястьем, уклоняясь от этого порыва, и рука Шэнь Юя так и зависла в воздухе.
— Не можешь пить — не пей.
Цзи Пинлань впервые в жизни воспитывал чужого ребенка и делал это не так непринужденно, как с младшим братом, поэтому голос прозвучал суховато.
Шэнь Юй моргнул, с минуту поглазел на собственную руку, а затем убрал ее. Спрятав ладони под стол, он яростно потер их о штанины, после чего вновь кивнул.
Кивал он настолько часто, что у самого Цзи Пинланя в глазах рябило.
Тогда он вытащил из кармана пять медных монеток и положил на стол. По сравнению с вчерашней щедростью сумма уменьшилась ровно вдвое — в конце концов, пришлось раскошелиться на обновку для паренька, а больше свободных денег просто не было.
Кончиком пальца он подвинул монетки вперед.
— Возьми это. Думаю, если прибавить к вчерашним, на какое-то время тебе хватит, чтобы прокормиться. Возвращайся туда, откуда пришел.
Речь вышла достаточно бессердечной, подумалось Цзи Пинланю.
Шэнь Юй оцепенело уставился на монеты, уголки его бровей поползли вниз. При всей своей безэмоциональности сейчас он выглядел так, будто получил сильнейший удар.
Он отлично помнил слова тех девиц у Веселого квартала Минлэ: они болтали, что если попадется щедрый господин, готовый раскошелиться, за него нужно держаться изо всех сил и ни в коем случае не отпускать.
— А... а, э-э...
Пытаясь удержать его, Шэнь Юй с трудом выдавил из себя обрывистые междометия. Он поднялся со стула, вскинул руки, демонстрируя, какой он крепкий и сильный, и что вполне сможет защитить Цзи Пинланя.
Но где уж Цзи Пинланю было понять этот корявый язык жестов! Помучившись с расшифровкой, он наконец произвел:
— Ты хочешь сказать, что способен работать и трудиться?
Пусть смысл немного отличался, но в целом суть была верна.
Шэнь Юй понятия не имел, что такое работать, но если это был способ остаться рядом, он без колебаний закивал.
Коль скоро за работу платят медяки, это всяко лучше, чем ночевать на улице и побираться по проулкам.
Как удачно: в ресторане, куда Цзи Пинлань часто захаживал, как раз требовался помощник — с едой и ночлегом, так что не придется скитаться под открытым небом. Жалованье, правда, небольшое, но это пустяки.
Будем считать, что он совершил доброе дело.
— Ладно. Тогда следуй за мной, отведу тебя в одно место.
Братец Ли назначал встречу на востоке города, так что по пути он как раз пристроит Шэнь Юя.
http://bllate.org/book/32863/4022205
Готово:
