Задумавшись об этом, Чи Уянь слегка вздохнул, но ветер тут же заглушил его вздох.
У Нянь что-то почувствовал и бросил взгляд на то место, где прятался Чи Уянь, однако за густыми зарослями дикой травы толстый древесный ствол скрывал всё, что было позади него.
Монах слегка нахмурился: неужели ему просто показалось?
Солнечные лучи пробивались сквозь листву и падали на землю, дробясь на бесчисленные мелкие фрагменты и образуя причудливые тени. На просторной поляне стояло с десяток монахов в строгих белых одеждах. По краю их рукавов шла золотая вышивка, а подолы украшали узоры из нескольких диковинных листьев.
Шедший впереди монах обладал лицом белым, как нефрит, и носом, прямым, как подвешенный отвес. Черты его лица были тонкими и благородными, а в глазах не таилось ни единого желания — лишь чистота и мир. От всей его фигуры веяло таким спокойствием и отрешенностью от мирской суеты, что любой с первого же взгляда безошибочно признал бы в нем ученика Будды.
— Старший братец У Нянь, в этот раз мы идем в клан Чи читать молитвы о благополучии, почему бы нам не пройти прямо через городские ворота? — с недоумением спросил совсем молодой монах.
Его терзали сомнения: читать молитвы о благополучии и успокоении душ после истребления клана Чи было очевидно добрым делом, так зачем же избегать посторонних глаз?
Сидевший за стволом дерева Чи Уянь, услышав слово «клан Чи», тотчас насторожился и вытянул шею.
У Нянь повернулся к юному монаху, сложил ладони на груди и спокойно произнес:
— Старший брат Цзин Синь велел нам поступить так неслучайно, на это есть свои причины.
Монашек слегка разочарованно кивнул: такого ответа он и не думал услышать, но, хорошо зная нрав старшего брата У Няня, понимал, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут.
С тех самых пор, как разнеслась весть об уничтожении клана Чи, Монастырь Цинцзин отправил У Няня во главе с другими учениками на гору Феншань — возносить молитвы и унимать скорбь. Все сто восемь человек клана Чи погиборли насильственной смертью, породив страшную злобу и скорбь, которые необходимо было рассеять.
Они шли уже целый день и одну ночь, пересекли на духовном корабле больше десятка гор и перемахнули через три моря. Среди монахов были и те, кто еще не достиг Стадии Закладки Основы, поэтому после столь долгóго пути им действительно следовало передохнуть.
— Мы почти у горы Феншань. Передохнем здесь немного и двинемся дальше, — произнес У Нянь.
Остальные последователи Будды кивнули в знак согласия.
— Намо Амитабха.
Стоявший позади всех Ку Хуэй наклонился, бережно поднял мертвого детеныша демонического зверя и положил под дерево неподалеку. Выкопав небольшую неглубокую ямку, он с мягкой заботой опустил туда зверька, укрыл его тельце слоем листвы и засыпал землей.
Кто-то бросил на него косой взгляд:
— Старший брат Ку Хуэй, у всего живого в Поднебесной свои законы бытия, зачем утруждать себя подобным?
Ку Хуэй ответил:
— Сердце Будды полно сострадания и милосердия, видя такое, я должен поступить именно так.
Тот высокий и худой монах продолжил:
— Всё в этом мире — лишь заблуждение и пустые иллюзии. Не более чем бренная оболочка, чем она отличается от прочих вещей? Все существа в конце концов обращаются в прах, всё это лишь суета.
Ку Хуэй снова сложил ладони и произнес:
— Намо Амитабха.
— Милосердие нашего Будды безгранично. Ученики пути Будды подобны дереву бодхи, а их сердца — сияющим зеркальным подставкам. Их нужно непрестанно протирать и очищать, дабы пыль не затянула их и не скрыла их изначальную светлую природу.
Остальные монахи молча слушали их беседу, не вмешиваясь. Когда Ку Хуэй умолк, лица многих задумчиво омрачились.
Сидевший за деревом Чи Уянь, услышав эти слова, примерно догадался, кто перед ним — в девяти случаях из десяти это были монахи.
Чу Ии слегка опустила голову и машинально ковыряла пальцем землю, чувствуя легкое раздражение. Больше всего на свете она терпеть не могла этих лысых монахов.
— Цыц.
Ее палец случайно укололся о какой-то шип, и Чу Ии невольно издала звук.
— Кто здесь? — мгновенно насторожились все монахи.
Чу Ии закусила губу и посмотрела на Чи Уяня, безмолвно вопрошая чистыми глазами: «Что делать?»
Если эти монахи пойдут в эту сторону, их обнаружение станет лишь вопросом времени. Чи Уянь легко похлопал Чу Ии по тыльной стороне ладони и беззвучно шевельнул губами: «Всё в порядке».
Монахи уже собрались крикнуть еще раз, как вдруг из-за укрытия решительно и открыто вышел человек.
На нем были белые одежды и бамбуковая шляпа-доули, скрывавшая лицо от посторонних глаз, но по сложению и внешнему виду это определенно был юноша.
Его спина была прямой, как сосна на утесе. Он держался с полнейшим бесстрашием, открыто и прямо, являя собой образ благородного мужа.
Низкорослый тучный монах по-прежнему хранил добродушное выражение лица, но в его глазах не было ни капли улыбки:
— Разве хорошо вот так прятаться за чужими спинами и подслушивать чужие разговоры, достопочтенный странник?
Больше десятка монахов устремили на него пронзительные взгляды. Чи Уянь ответил прямо по существу:
— Я пришел сюда первым и уж точно не собирался ничего подслушивать.
Его голос звучал ровно, без спешки, чистый и приятный на слух.
Заметив, что монахи по-прежнему смотрят на него с подозрением, Чи Уянь шагнул вперед:
— Просто услышав вашу беседу, я тоже кое к чему пришел.
Его слова звучали искренне, без тени фальши.
В глубине души Чи Уянь даже порадовался: к счастью, в прошлой жизни ради поисков нужных материалов ему доводилось пролистывать трактаты по буддизму. И впрямь, в каких бы краях ты ни оказался, знания всегда пригодятся.
— О? Обычный разговор смог навести странника на столь глубокие размышления? Это поистине неожиданно.
Тучный монах все так же испытующе разглядывал Чи Уяня.
— У меня просто возникли иные соображения, — ответил Чи Уянь.
Услышав это, Ку Хуэй приподнял веки, словно заинтересовавшись, шагнул вперед и спросил:
— И каково же мнение уважаемого странника?
У Нянь стоял позади всех и молча наблюдал за Чи Уянем. В его серых глазах мир представал совсем не так, как другим: с его точки зрения, этот заклинатель был с головы до ног оплетен черными нитями, от него исходила чудовищная злоба и карма. Судьба его ждала тяжелая, извилистая, и добрая кончина ему не светила.
— Только что я слышал, как достопочтенный наставник изволил говорить: ученики пути Будды подобны дереву бодхи, а их сердца — сияющим зеркальным подставкам, и их нужно непрестанно протирать и очищать, дабы пыль не затянула их и не скрыла их изначальную светлую природу, — произнес Чи Уянь. — Но мне думается иначе: изначально нет никакого дерева бодхи, и зеркальная подставка — вовсе не постамент. Всё пусто от начала и до конца, где же осесть пыли?
Стоило ему произнести эти слова, как на лицах монахов, еще мгновение назад смотревших на него недобро, отразилось изумление.
Ку Хуэй и вовсе опустил голову, погрузившись в глубокие раздумья и словно пробуя эти слова на вкус.
В груди Чи Уяня слегка кололо от тревоги — он понятия не имел, прав ли он.
— Сердце изначально не рождается и не гибнет. Сталкиваясь с миром, оно являет иллюзии и вновь растворяет их в небытии. Всё в этом мире служит мне, но не принадлежит мне. Сердце не привязано ни к чему, оно свободно от любых пут — это и есть подлинное отсутствие суетного разума и пыли.
Закончив говорить, Чи Уянь отвесил почтительный поклон:
— Таково скромное мнение младшего. Если в нем есть изъяны, прошу почтенных мужей простить меня.
После его слов воцарилась тишина. Никто не произносил ни звука.
Изначально нет никакого дерева бодхи, и зеркальная подставка — вовсе не постамент. Всё пусто от начала и до конца, где же осесть пыли...
У Нянь мысленно вновь и вновь перебирал эти слова. Спустя несколько минут уголки его губ тронула улыбка, брови разгладились, и на лице проступило мягкое выражение.
Все те несколько минут тишины Чи Уянь внешне сохранял невозмутимость, но внутри чувствовал себя неуверенно: если эти заклинатели вздумают чинить препятствия, ему останется лишь призвать бабушку.
— Сдаюсь, признаю свою неправоту.
Ку Хуэй со сложным выражением вгляделся в Чи Уяня и медленно произнес эти четыре слова — до этого он сам угодил в ментальный тупик.
Остальные монахи молча смотрели на Чи Уяня, не веря происходящему: годы их отшельнических тренировок вне суетного мира оказались слабее прозрения человека, живущего в пыли земных страстей.
У Нянь перевел взгляд на Чи Уяня и спросил:
— Из какой же обители уважаемый странник?
— Я лишь бродячий заклинатель без рода и племени, — ответил Чи Уянь.
Непонятно почему, но ему казалось, что сероглазый монах смотрит на него с какой-то примесью горечи и жалости, словно сочувствуя его горькой участи.
Чи Уяню было неуютно от такого взгляда — он вовсе не считал, что заслуживает жалости.
— В эти дни различные бессмертные сект Мира Бессмертных набирают учеников. Я вижу, что у вас есть связь с Буддой, не желаете ли вступить в наш Монастырь Цинцзин?
Услышав это, остальные монахи удивленно уставились на У Няня. С чего вдруг Будда-сын такое говорит? Монастырь Цинцзин уже восемьсот лет не принимал новых учеников.
У Нянь смотрел на Чи Уяня, ожидая ответа. Монастырь Цинцзин скрывался за пределами Мира Бессмертных, обладал колоссальной силой и мог на равных соперничать с нынешней первой сектой — Сектой Шагающих за Смертные Пределы. Решиться отказаться от такого приглашения мало кто мог.
— Благодарю почтенного наставника за доброту, но я привык жить вольной птицей и не выношу никаких оков, — без малейших колебаний ответил Чи Уянь.
Отказ последовал незамедлительно.
Помимо странного взгляда монаха, была и еще одна причина: Чи Уянь совершенно не горел желанием становиться монахом.
Заметив, что Чи Уянь отвечает без тени сомнения, У Нянь с сожалением произнес:
— Что ж.
Видно, не суждено им было сойтись на этом пути. Он надеялся избавить этого юношу от опутывавшей его кармы и рассеять преследовавшую его злобу, но оказалось, что пути их изначально разошлись.
Неизвестно откуда в душе поднялась беспричинная тоска.
В какой-то миг У Няню показалось, что эта сцена до боли ему знакома.
Он подавил эмоции в глубине глаз. Внутри него заструилась духовная энергия, золотое сияние Золотого Ядра разогнало остатки грусти — всему в этом мире предчертан свой собственный путь, и следовать естественному ходу вещей было лучше всего.
У Нянь поднял правую руку, приложил ее к губам и тихо проронил:
— Намо Амитабха.
Подняв голову, красивый монах вновь обрел безмятежное выражение лица:
— Раз так, мы больше не смеем утруждать странника.
Чи Уянь слегка кивнул.
Чу Ии осторожно высунула голову и, убедившись, что внимание монахов занято вовсе не ими, тут же обошла их стороной, двигаясь вперед, а затем обернулась и замахала Чи Уяню рукой, подгоняя его.
Она на дух не переносила этих монахов и ни секунды не хотела оставаться с ними рядом — еще чуть-чуть, и ей показалось бы, что она задыхается.
— Тогда до встречи, — бросил Чи Уянь монахам и широким шагом двинулся дальше.
У Нянь прикрыл глаза: изначально нет ничего...
***
Ветер на вершине горы был сильным и пронизывающе холодным.
Там, где прежде стоял клан Чи, теперь зияли лишь обугленные развалины стен и почерневшая земля. От вида пепелища У Сюй хмурился — даже спустя сутки воздух все еще был пропитан густым запахом крови.
Его одежды трепали порывы ветра, а черные волосы, спадавшие до пояса, развевались в воздухе.
У Сюй шагнул вперед, направляясь вглубь двора.
В этот раз он явился в Мир Бессмертных, чтобы расследовать причину гибели членов клана Ли на горе Феншань.
Взгляд мужчины потемнел: Гуйсюй — не то место, куда можно зайти или выйти по собственному капризу.
Глава 11: Тайное царство
Солнце клонилось к закату, в горах холодало. Чем дальше они углублялись в чащу, тем выше становилась дикая трава — по пояс человеку, — а густой кустарник рос всё сплошнее. Дороги не было, и Чи Уяню приходилось прорубать путь вперед занесенным над головой клинком.
Раздался глухой звук: тук.
http://bllate.org/book/32801/4013186
Готово:
