Спуск с горы казался дорогой, которую сама природа выкроила в приступе игривого настроения: ни о какой безопасности здесь не могло быть и речи, крутая и опасная, она жалась прямо к обрыву.
Летние дожди и без того делают горный серпантин уязвимым для всевозможных напастей, что уж говорить о селях и оползнях. Они то ехали, то шли пешком, осторожно переступая через грязевые кучи и объезжая ямы. На этой убогой дороге не было видно никакой растительности — склоны и глинистые насыпи зияли голой землицей. Влажная земля-матушка словно только что приняла объятия дождя, и даже животных здесь почти не встречалось.
Воздух стоял сырой и ледяной, проникающая до костей влага и густой туман сильно затрудняли шаг, однако Цзи Я уверял, что в такую погоду вырастают целые поля грибов.
Они искали его машину. Долго и изнурительно плутая, казалось, они преодолели расстояние бесчисленных горных склонов. Доу Танъин оглянулся: Монастырь Цзянань белел на одном из полусклонов сразу за перевалом, вдали смутно угадывались снежные вершины, под ногами катила свои воды река — один из притоков Долины реки Ялун, а впереди, преодолев узкую ухабистую дорогу, можно было наконец выбраться отсюда.
Только теперь Доу Танъин осознал, что перед лицом самой смерти умудрился пройти такой огромный путь.
— Ну как? — спроисил Доу Танъин, стоя рядом и наблюдая, как Цзи Я обошел внедорожник и окинул его экспертным взглядом.
— Бампер вдребезги, кузов вмяло, колесо улетело в кювет.
Похоже, впору радоваться хотя бы тому, что сами целы.
Цзи Я открыл дверь, и бутылка Усу, словно заправский пьяница, с нетерпением выкатилась наружу. В багажнике обнаружился полный комплект всяческих снеков, но не нашлось ни единого инструмента…
Он посмотрел на Доу Танъин. Тот подошел с подозрительным прищуром… и тут же получил точный, решительный штурвал по лбу. Доу Танъин лишь буркнул:
— Я вообще-то не пил за рулем.
Цзи Я с виноватым видом отступил назад, захлопнул дверцу и бросил:
— Сначала схожу в деревню за лошадью, а оттуда вызову эвакуаторщика в поселок.
Доу Танъин остановил его, и в его тоне проскользнуло невольное сближение:
— У нас же есть телефоны.
Цзи Я стоял на месте, ничего не отвечая, а Доу Танъин уже приник к дверце, пытаясь дотянуться до телефона, лежащего в кармашке у ручки. Глядя на его точеную, качающуюся от слабости фигурку, Цзи Я невольно усмехнулся.
— Мм?
В поле зрения отчетливо мелькнуло его собственное лицо на погасшем экране. Доу Танъин перевел взгляд — его телефон оказался у Цзи Я.
Доу Танъин соскользнул с дверцы и, приняв аппарат, только теперь сообразил: сколько дней он уже в пути, человек-то проголодается, не говоря уж о том, что батарея сядет.
Чувствуя себя неловко, он прижал телефон к груди. Цзи Я сказал:
— Жди меня здесь, никуда не уходи.
Доу Танъин снова пресек его попытку уйти:
— Это моя машина, я пойду с тобой.
Цзи Я посмотрел на него с неожиданным терпением и пояснил:
— Если я сейчас буду учить тебя держаться в седле, мы только время потеряем, давай в другой раз.
Услышав непривычно послушные нотки в голосе Цзи Я, Доу Танъин кивнул и остался стоять перед машиной, провожая взглядом мужчину, постепенно растворяющегося в густом тумане. Лишь когда тот отошел далеко, Доу Танъин сообразил: погодите-ка, а как же он тогда с ним свяжется?!
— Цзи Я!
Но в ответ на окрик виднелась лишь удаляющаяся фигура.
Смертельно уставший от безделья, Доу Танъин присел на корточки перед капотом.
В памяти вновь всплыла та авария, отзываясь в груди глухим страхом.
Горный ветер беззвучно гнал тяжелые, неподвижные тучи, но казалось, будто где-то в вышине парят птицы. Доу Танъин засунул руки в карманы, спасаясь от холода. За пережитым ужасом последовала неизъяснимая тоска — он ведь и вправду снова встретился с Цзи Я.
Просто невероятно.
Цзи Я в девятом классе был учеником по обмену из Суцзана, а его мать в свое время училась у няни. По просьбе его мамы няня тогда трижды в неделю занималась с ним китайским, так постепенно, за разговорами, они и сблизились.
Доу Танъин вспомнил себя в те годы: хвостиком таскался за Цзи Я повсюду. Цзи Я обладал удивительным обаянием, легко находил общий язык с каждым, отлично играл в баскетбол, красиво писал, а сам был свежим и подтянутым — все от него были без ума. Но их восхищение сильно отличалось от его собственного. Любовь Доу Танъина заключалась в готовности отдать Цзи Я абсолютно все свои сладости и вдобавок подарить ему всего себя целиком. Это чувство напоминало парение в низких облаках — легкое, зыбкое и невесомое.
Взгляд потускнел, наполнившись меланхолией. Доу Танъин прислонился к покосившейся дверце машины, запрокинул голову, и в его глазах отразились тяжелые грозовые тучи. Серо-белая муть тянулась с самого края неба до заснеженных пиков, а в ушах посмертным гулом звучал ветер, напоминающий конский топот. Впрочем, этот гул ощущался не столько слухом, сколько вполне осязаемыми ударами о ткань его штормовки.
Хлесткие, частые удары — сильнее любого звука.
Он поднял глаза к небу, наблюдая, как ветер гонит облака.
Стоя под свинцовыми тучами, засунув руки в карманы, он чувствовал, что вот-вот хлынет дождь.
— Мастер прибудет с минуты на минуту.
Цзи Я сидел верхом, крепко сдерживая поводья. Перед ним стоял мужчина в серой штормовке, затерянный в легкой дымке, и отрешенно смотрел в пустое, лишенное всяких видов небо.
Настолько отрешенно, что даже не услышал его слов.
Цзи Я соскочил с лошади и подошел к Доу Танъину так близко, что тот испуганно вздрогнул. Его яркие глаза распахнулись, ресницы затрепетали, когда он испуганно поднял голову — маленький воробышек выглядел совершенно растерянным.
Заметив это, Цзи Я невольно смягчил голос:
— Впереди обвал, спасательной службе потребуется еще немного времени. Ты голоден?
Доу Танъин опустил голову и покачал головой — у него не было привычки завтракать спозаранку.
Куда больше голода сейчас донимал холод. Перепады температур днем и ночью в Шаньнане огромны, даже летом здесь не спасется тепло.
— Жди меня.
С этими словами Цзи Я легким прыжком взлетел в седло. Ни единого лишнего движения, даже полы одежды взметнулись резко и слаженно, на мгновение заставив Доу Танъина замереть от восхищения.
Прошло совсем немного времени, когда Цзи Я вернулся, держа в руках котелок. Из тумана выехал всадник, чей меч заменил небольшой котелок.
Он привязал лошадь, опустил посудину на землю, набрал у обочины сухих веток, плеснул в котелок воды и поставил греться:
— Хочешь пособирать грибы?
Доу Танъин остолбенел. Можно сказать, с его губ слетело чистое, ошарашенное «А?».
— Грибы собирать.
Решив, что произнес это недостаточно отчетливо, Цзи Я сделал акцент на каждом слоге. Доу Танъин слабо улыбнулся:
— А что делать, если приедет эвакуаторщик?
Цзи Я лишь велел не беспокоиться.
Налегке ступив на склон, Цзи Я направился наверх, а Доу Танъин послушно поплелся следом. Пробираясь сквозь туман, ступая по впитывающим влагу лугам, похожим на губку, они карабкались всё выше и выше. По мере того как дыхание сбивалось, а в морозном горном воздухе проступали дикие нотки, они поднимались всё круче. В местах, где видимость не превышала и десяти метров, грибное царство разрослось сплошным ковром.
В этот момент высота составляла 3700 метров, температура держалась на отметке 8 градусов. Они находились в высокогорной тундровой зоне, а земля под ногами была насквозь сырой.
Грибам Доу Танъин предпочел покрытую капельками влаги тундровую растительность. Беглый взгляд выхватил несколько видов, о которых он когда-то рассказывал Цзи Я по книгам.
Под влиянием этого человека Доу Танъин все эти годы разводил дома множество цветов. Его взгляд привлекла зеленая мохоподобная растительность с крошечными нераспустившимися белыми бутонами. За долгие годы карьеры он выпустил несколько альбомов с неплохими тиражами, но публика обращала внимание не столько на его творчество, сколько на внешность. Привлекательная наружность закономерно приковала все взоры, однако она же породила массу пересудов и споров. Люди раскопали его детские фото, где он был полным, и принялись голосить, будто он искусственный гений, жалкая фарфоровая кукла в руках воротил шоу-бизнеса, пробившийся наверх смазливой мордашкой. Внешность оказалась палкой о двух концах: она могла принести ему славу и богатство, но могла и уничтожить. Сброшенные им благодаря титаническим усилиям шестьдесят килограммов никто и никогда не ценил по-настоясти.
Цзи Я вернулся к Доу Танъину со своей тибетской накидкой палу, доверху набитой собранными грибами, и снова застал его застывшим у камней. Он выглядел настолько опустошенным, словно туман проник прямо в его кости, сделав совершенно непостижимым.
Подойдя ближе, Цзи Я увидел, что Доу Танъин присел на корточки и сейчас и впрямь смахивал на очаровательного воробышка. Подняв голову, он с явным следом глубоких дум на лице попытался изобразить лучезарную улыбку и спросил:
— Цзи Я! Это же снежный лотос, да?
Цзи Я бросил беглый взгляд: возле каменной россыпи, помимо снежного лотоса, росли широколистный копеечник, пупковица эдельвейса, горчичная трава Эвереста, многоколосковый горец и еще не раскрывшийся колючий меконопсис, но бросил в ответ:
— Не знаю.
Его тон, пропитанный избыточной влажностью воздуха, прозвучал холодно и отстраненно.
Доу Танъин замер на месте, улыбка застыла, не доходя до глаз, уголки рта и брови медленно поползли вниз, возвращая лицу прежнее пустое, погруженное в себя выражение.
Ветер донес вести из дальних краев и запахи здешних мест. Внезапно Доу Танъин и Цзи Я одновременно уловили в порывах ветра резкий запах свежей крови…
— Цзи Я!
Цзи Я остановился и обернулся. Доу Танъин стоял на валуне и отчаянно махал рукой. Неподалеку от снежного лотоса валялся мешок:
— Посмотри, что это!
Приглядевшись, Цзи Я забыл про грибы — те раскатились по земле.
Широким шагом подойдя к мешку, он развязал его, и его брови сошлись на переносице резкой складкой.
Даже Доу Танъин, увидев кровавое зрелище, с трудом сдержал судорожный вдох.
Его тут же затошнило.
Стоило раскрыть мешок, брошенный под камнем, как оттуда показались несколько ободранных звериных шкур и туш.
Браконьеры не успели замести следы, оставив после себя жуткий кавардак.
Цзи Я принялся разгребать землю голыми руками. Доу Танъин еще не до конца понимал, что именно перед ними, как вдруг ударил удушливый, смрадный запах разложения. Промытые чистейшим горным воздухом носовые проходы отреагировали на зловоние с удесятеренной остротой, и Доу Танъина вывернуло наизнанку.
— У тибетских антилоп содрали рога и шкуры, а лучшее мясо срезали.
Преодолевая подступающую тошноту, Доу Танъин присел на корточки и бросил взгляд на холодное лицо мужчины — сейчас оно казалось просто ледяным, а вокруг них словно опустилась невидимая пелена мороза.
Внутри обнаружилось далеко не тело одной жертвы. Судя по площади разрытой ямы, яма уходила глубоко под землю — видимо, преступники спешно сбежали, не успев закончить начатое.
Выражение лица Цзи Я было суровым и отрешенным. То, как он осторожно опустил ладонь на покрытые личинками мух и червей кости, произвело на Доу Танъина неизгладимое впечатление.
— Что ты делаешь?
Затем Доу Танъин увидел, как он с совершенно естественным движением слегка запятнал кончики пальцев алой кровью и легко коснулся ею собственного лба. Это был первобытный жест, пропитанный глубокой верой в землю. Цзи Я молча опустился на колени перед ямой с останками и, сложив ладони, зашептал молитву за упокой невинных душ.
Сердце и дыхание Доу Танъина замедлились в унисон этому моменту. Среди редкого тумана над подножием снежных гор плыл тихий шепот. В дикой глуши кто-то сострадательно оплакивал все живое, а луна и ветер касались его плеч без радости и печали. Кровавая метка на челе горела в тумане ароматной лампадой, указывая путь заблудшим душам на тот берег.
http://bllate.org/book/32707/3999503
Готово:
