Слова — ветер, но говорящий вкладывает в них душу. Отзвучав, торопливые шаги унеслись вдаль.
— Я спускаюсь с горы прямо сейчас, не ходи за мной! Прощай!
Но даже после этих слов Цзи Я неотступно следовал по пятам.
— Чего тебе вообще надо?!
Доу Танъин сейчас был готов превратиться в суслика — лишь бы уметь пронзительно визжать и рыть норы.
— Доу Танъин.
— Чего тебе!
Стоило ему обернуться, как Цзи Я сделал широкиий шаг и притянул его к себе. Из-за оступившейся ноги Доу Танъин едва не рухнул от подкосившихся коленей, но Цзи Я ловко подхватил его снизу за ягодицы и единым движением взвалил на себя.
Доу Танъин оттолкнул его: эта поза просто сводила с ума.
Однако разве мог он своей силой сдвинуть мужчину, чей привычный труд — целыми днями возиться со скотом.
— Доу Танъин.
— Не иди так быстро, смотри опять упадешь.
Доу Танъин был до предела взбешен. Неужели небеса не могут оставить его в покое?!
Юань Цзи Я не торопился, лишь продолжая подзадоривать его:
— Разве мы не договорились: как только спустишься с горы, я отвезу тебя чинить машину.
Доу Танъин замер, не ожидая, что тот бросил эти слова не просто так. Огромное спасибо этому старому однокласснику!!
Он отвернулся, не желая смотреть тому в глаза:
— Мне не нужно, чтобы ты меня вез, я и сам справлюсь.
Шаг влево — «Там волки».
Шаг вправо — «Там медведи».
А позади вечно пугает его Юань Цзи Я!! Он просто взбешен до предела!!
Доу Танъин обернулся и выкрикнул:
— Так скажи мне, куда идти?!
Юань Цзи Я указал на себя. Доу Танъин был готов сойти с ума и начать кусаться, этот человек раздражал куда сильнее волков и медведей вместе взятых!
Увидев, что тот снова уходит, Юань Цзи Я спросил:
— Куда это ты направляешься?
Доу Танъин крикнул в ответ:
— Туда, где есть свет!
Юань Цзи Я шел следом за ним, не отставая ни на шаг.
Смелости навалом, а мясу волкам на один зубок не хватит.
Юань Цзи Я перехватил его за руку, и когда Доу Танъин резко обернулся, услышал:
— Есть такая поговорка: судьба сводит людей и за тысячу ли. Раз уж ты пришел, я хочу, чтобы ты ушел без сожалений.
С этими словами...
— Что ты задумал?
— Я отведу тебя в одно место.
Доу Танъин не успел опомниться, как тот потащил его за собой в кромешную тьму.
Путь был ухабистым и полным спотыканий, но Доу Танъин никак не удавалось высвободить руку из хватки Цзи Я. Трудно было сказать, сколько они прошли и как высоко забрались: от каменистых склонов до альпийских лугов — воздух становился всё холоднее и разреженнее, и прежде чем ощутить дыхание ветра, нос уловил ледяную свежесть снежных вершин. Цзи Я остановился на склоне и снял с себя шаль, набросив ее на плечи Доу Танъина. Тот заметил под грудой камней прячущийся от непогоды пушистый снежный лотос. Холод отпугивал праздных смертных от этих гор, но Цзи Я вел его вперед без малейших сомнений.
Под ногами сыпучий щебень сменялся слякотью, каменистая тропа — дикой травой, а водяная взвесь оседала на штормовке Доу Танъина, на глазах превращаясь в капли влаги.
— Юань Цзи Я, что ты творишь!
Внезапно Доу Танъин резко взмахнул рукой и с легкостью высвободился из его ладони.
Он изумленно замер, а Цзи Я указал вдаль. Эту ночь не омрачало ни единое облако, лишь одинокая полная луна сияла в вышине.
Как же бесконечен был этот мир — казалось, они стоят на крыше небес, глядя сверху на собственную ничтожность. Здесь не было людей, лишь залитая ярким бело-серым светом вселенная. Столь безрассудное восхождение вполне могло закончиться смертью, но сегодня ночью лунный свет был так прекрасен, а шепот снежных гор разливался повсюду, просторный и безбрежный, как океан. В этот миг вечное течение жизни подарило им случайное мгновение безвременья — освобождение, выходящее за рамки бренной воли.
В мире, стремящемся к суете, тишина и безмолвие пугают нас, и мы глушим их шумом и безумной беготней, лишь бы не оставаться в покое.
Но сейчас жизнь была тихой, а дыхание — безмятежным.
Доу Танъин думал, что на этом всё, думал, Цзи Я привел его под это просторное небо лишь за тем, чтобы обрести покой в великой гармонии с природой.
Пока тот не указал на юг со словами:
— Священное Озеро там.
Часы показывали текущую высоту 4330 метров — не так уж высоко, но казалось, еще чуть-чуть, и удастся коснуться неба и лунного света.
— Посмотри на Священное Озеро в тишине, быть может, тебе удастся разглядеть свои прошлые и будущие жизни.
— У меня нет ничего, что я мог бы подарить тебе на прощание. Это лучшее из всего, что я смог придумать. Надеюсь, твое путешествие не было напрасным, а после мы скажем друг другу прощай.
Доу Танъин увидел вдалеке неподвижную зеркальную гладь озера, окруженную кольцом горных вершин, — столь священную, что на нее можно было лишь созерцать издалека.
Он слышал об этом озере, но никогда не думал, что судьба сведет его с ним именно так. Ему всегда казалось, что Вселенная не имеет границ, но в тот момент, когда он взглянул на озеро, ему показалось, будто оно вобрало в себя саму Вселенную. Состояние бардо непрерывно сменяется между рождением и смертью — эти слова звучали туманно и возвышенно, потому что лишь немногие способны постичь их сердцем, и никто не может разделить чужой опыт. Но в эту минуту ему и впрямь казалось, будто меж жизнью и смертью он что-то узрел.
То ли облака? То ли ветер? А может, то проклятое вино? Как бы то ни было, всё этой ночью сплелось воедино столь сны наяву, что он действительно что-то увидел.
Но... всё было слишком туманно, и эту неуловимую тонкость он не мог выразить словами.
Цзи Я стоял рядом. Он не смотрел на Священное Озеро — он просто тихо глядел на Доу Танъина, а затем проводил взглядом уходящего без оглядки юношу.
Он молча следовал за ним позади, пока они спускались с горы под висящей прямо над головой луной.
Цзи Я остановился, собираясь уже распрощаться со старым одноклассником, как вдруг заметил, что тот тоже замер. В ночной горной тишине замирало даже дыхание, становясь вдвое слабее, но Доу Танъин нарочно повысил голос, нарушая покой полуночной глуши:
— Я ничего не увидел.
— Мм?
— Я говорю, на том озере я ничего не увидел.
— А... эм, многие ничего не видят.
— А значит, твой прощальный подарок не считается!
Доу Танъин резко развернулся. На его плечах по-прежнему висела красная шаль — алая, удивительно ему к лицу.
— Не считается?
— Верно, не считается... Но ты же пообещал, что я уйду без сожалений.
— И чего же ты хочешь?
— Не я чего-то хочу, а что ты собираешься мне подарить?
— И что же ты хочешь получить от меня в подарок?
— Проводи меня.
Цзи Я на миг замер, а затем невольно рассмеялся от абсурдности происходящего.
Ну и ну этот человек...
Они вернулись в монастырь. У входа, под деревом рододендрона, их ждали наставник и Лобу. Трудно было представить, сколько они простояли здесь, в этот ледяной ночной час...
— Мы вернулись.
— Главное, что живы и невредимы.
Цзи Я поприветствовал их, сложив руки на груди и отвесив поклон. Наставник завел их внутрь и только после этого закрыл монастырские ворота. Лобу принес две деревянные пиалы, и наставник налил им по пиале чая с маслом — густой аромат молока согревал от губ до самого сердца. Доу Танъин сказал наставнику: «Простите, что заставил вас волноваться».
Наставник лишь улыбнулся:
— Главное, что вы целы.
Лобу протянул руку, требуя свою порцию тоже. Наставник легко пощекотал его за носок носа:
— Траву получают только те телята, что признали свою вину, а молоко — те ягнята, что умеют слушаться.
Впрочем, смягчившись, он все равно налил ему чашку чая с маслом.
Перед тем как пить чай с маслом или отведывать новую пищу, они обмакивали безымянный палец в угощение и трижды брызгали в воздух, выказывая почтение трем драгоценностям — Будде, Дхарме и Сангхе. Это движение совершалось быстро и благоговейно. Доу Танъин повторил за ними, трижды брызнув каплями в сторону луны. Сделав глоток, он почувствовал приятное тепло. Четверо сидели перед молельней, любуясь всё той же полной луной.
На следующее утро, по окончании утренних занятий, Цзи Я вместе с Доу Танъином отправился вниз с горы.
— Я скоро вернусь, слушайся наставника, а не то я не буду готовить тебе еду, когда приду.
Маленький Лубу с несчастным видом обнял ногу Доу Танъина и кивнул. Хоть Доу Танъин и не понимал их языка, по тону Цзи Я он догадался, что тот дает малышу наставления.
— Попрощайся с Ацзю.
— Ацзю еще вернется?
Ацзю ведь уходит домой?
Ацзю вспомнит меня?
Цзи Я тут же перевел Доу Танъину:
— Он говорит, что ему очень жаль с тобой расставаться.
Доу Танъин наклонился и потрепал пухлые щеки мальчика:
— Мне тоже не хочется с тобой расставаться.
Лубу обнял его и что-то затараторил на непонятном для Доу Танъина языке, но Цзи Я перевел лишь одно:
— Лобу говорит — прощай.
— Мунянь — большой серый волк. — вдруг пробормотал малыш, словно капризничая или пытаясь скрыть нахлынувшую грусть.
Доу Танъин невольно улыбнулся, чувствуя, как сердце сжалось от нежности. Он снова наклонился, заглядывая Лубу в глаза:
— Я проведу в Шаньнане еще несколько дней и обязательно постараюсь навестить вас снова. Я буду скучать по тебе, по наставнику и еще... — он сделал паузу, улыбнувшись еще теплее, — и по тому большому серому волку.
Доу Танъин поднял глаза на Цзи Я, молча стоявшего у входа в монастырь, затем подошел к наставнику и, сложив ладони, поклонился на прощание. Седовласый старец ласково коснулся его головы, после чего они вместе с Лубу накинули на его плечи белую кадаку, тихо благословляя на дальнейший путь.
— До свидания, братец, Лобу будет молиться за тебя каждый день.
Глядя на удаляющиеся фигуры, они замерли у ворот монастыря. Лубу по-прежнему крепко прижимался к монашескому одеянию наставника, уткнувшись лицом в складки ткани, а его голос уже дрожал от подступающих слез:
— Гугу, мне так грустно расставаться...
Это был первый чужеземец, с которым подружился Лобу. Он никогда прежде не знал разлук и не познал горечи утраты, чувствуя лишь то, как порыв ветра пронесся через монастырь и сквозь его собственное сердце, оставив после себя лишь холодное осознание того, насколько пустыми стали и его душа, и обитель.
Когда они ушли, наставник закрыл монастырские ворота.
Лобу бросился останавливать его:
— Гугу, зачем ты закрываешь дверь! Мунянь же еще не вернулся!
Наставник покачал головой, сжимая в руке срезанную прядь волос:
— Дверь Будды уже закрыта. Даже если бы ворота обители вечно были распахнуты для него, это было бы впустую.
В глазах наставника таилась глубокая мудрость прожитых лет: в тот день, когда Дуоцзи постригали в монахи, кто-то постучал в ворота храма, и когда принявший первую стрижку юноша обернулся на стук, он больше никогда не оглядывался назад, к Будде.
Наставник мягко коснулся головы Лубу и тихо произнес:
— Жизнь подобна длинной дороге, встречи и расставания — всё по воле судьбы. Встреча — как цветок, что распускается весной, разлука — как лист, что опадает осенью, и ничто из этого не случайно. Не цепляйся за то, чтобы удержать уходящее, просто помни его первозданный облик.
Пятилетний Лубу горько рыдал, цепляясь за колени наставника, ведь за один день он потерял сразу двух хороших друзей. В этот миг его детская душа впервые заглянула в самую сокровенную изнанку человеческой жизни, познав всю тяжесть и горечь утраты.
http://bllate.org/book/32707/3999502
Готово:
