Жэнь Цин!
Эхо раскатилось по горам, прозвучав так громко, будто горный дух подал голос!
Этот высокогорный грифон по кличке Жэнь Цин взмахнул крыльями и полетел в другую сторону. Взгляд Доу Танъина последовал за ним, и он увидел, как птица, широко распахнув крылья, плавно опустилась на руку Цзи Я. Её перья взметнули ветер, создавая величественное зрелище.
Путешественник едва не лишился чувств от страха, его лицо побледнело, а эта паршивая птица тем временем невозмутимо подцепила клювом цветок и проглотила его целиком. Она крутила головой то вправо, то влево, чувствуя себя в полной безопасности на руке Цзи Я, словно только что просто дразнила Доу Танъина. Цзи Я бросил взгляд на Доу Танъина и спросил:
— Ты в порядке?
— Она меня напугала.
Доу Танъин опустил голову, его бледное лицо и печальный взгляд вызывали жалость, но в душе он горько усмехался: жизнь за последние пару дней преподносила ему слишком резкие сюрпризы. Цзи Я на мгновение замер, бросил взгляд на своего питомца и произнес:
— Прости.
Сказав это, он тихо бросил Жэнь Цину пару слов на местном наречии, и птица взмыла ввысь. Затем Цзи Я подошел к Доу Танъину, поднял взгляд, полный легкого раскаяния, и спросил:
— Не хочешь попробовать подойти поближе и покормить яков и овец?
В поле зрения Доу Танъина появился Цзи Я, который принес с собой плетеную корзину, доверху наполненную рододендронами, и приглашал его присоединиться.
Розовые рододендроны в корзине выглядели так мило. Доу Танъин про себя подумал: неужели столь романтичный жест означает, что Цзи Я корит себя? Что это извинение и искупление вины? Или… он пытается его утешить?
При этой мысли Доу Танъин слегка приподнял уголки губ, и на его лице проступила та самая неугомонная, соблазнительная улыбка:
— А я бы предпочел, чтобы ты подарил эти цветы мне.
Закончив говорить, Доу Танъин даже не стал дожидаться реакции Цзи Я — он просто обошел его с обеих сторон и направился к стаду.
Цзи Я повернулся и посмотрел на Доу Танъина, стоявшего на зеленом лугу в окружении яков и овец, которые осыпали его лепестками. Сам он казался куском снега с вершины снежной горы, упавшим на зеленеющую равнину, его кожа была белоснежной и чистой, как свет на льдине. Обожженная солнцем кожа просвечивала сквозь красноватый загар, и хотя на нем была серовато-белая штормовка, на фоне его алых губ и белых зубов это выглядело так, будто лепестки рододендрона упали в талую воду — ярко и завораживающе.
Доу Танъин поднял голову, озарив всё вокруг лучезарной улыбкой, и громко спросил Цзи Я:
— Маленький Лубу сказал, что я ниньмгэла. Скажи, что это значит?
Цзи Я вглядывался в него: Доу Танъин стоял среди животных, и в огромном мире далёких гор только он один составлял компанию живым существам. Ветер великой земли подхватил его улыбку, такую же безмятежную и прекрасную, как горные цветы.
Он ответил очень серьезно:
— Это значит, что ты очень красивый.
Хочу послушать ваши мнения и предложения по поводу этой работы, пожалуйста, оставляйте побольше отзывов и комментариев, я очень хочу пообщаться с вами!
① (Ду Му, Налань Жунжо)
② Когда я придумывал эту сцену, то представлял, как язык яка щекочет ладонь, вызывая легкое онемение и зуд, отчего Доу Танъин невольно рассмеялся.
И тогда —
Цзи Я: он так красиво улыбается (фанатеет).
Доу Танъин: меня просто облизали.
Счастливого Первого дня лунного Нового года!
Птицы живут в храме
Вернувшись к земляному склону у храма, Доу Танъин был потрясен открывшимся зрелищем.
Хоть в Тибете и просторно, а людей живет мало, казалось, что все тибетцы собрались именно здесь.
Среди поднимающихся к небесам струек благовоний молодые люди были одеты в роскошные тибетские халаты, а старики — и подавно. Они кружились и притоптывали, круг за кругом двигаясь вокруг символов счастья и удачи. В танце гучжуан они воздевали руки к небу, кланялись в пояс земле, и с их губ срывались незнакомые Доу Танъину слова о счастье и благочестивии.
Старики, собравшиеся перед храмом, были облачены в тяжелые шерстяные одеяния из пулу, в их руках вращались молитвенные барабаны, а губы шептали непрерывный тихий поток шестисложной мантра.
С их сосредоточенными и благочестивыми лицами, с твердым и безмятежным взглядом они прижимались лбами к нагретым солнцем дверным косякам и древним камням Мани, оставляя на них следы своей преданности. Глубокое пение вырывалось из бесчисленных глоток, сливаясь в непрекращающееся гудение — это было не пение, а скорее похожее на коллективный, глубокий вздох: «Ом мани падме хум».
А еще между ними сновали монахи в красных одеждах.
Молодые ламы изо всех сил тащили по каменистому склону огромные медные масляные светильники, в то время как те, кто постарше, с благоговейным видом несли сутры и ритуальные орудия в главный зал учения.
Зазвучали ритуальные барабаны, и каждый удар тяжело отдавался в промежутках между ударами человеческих сердец. Переплетающиеся звуки — звуки раковин, барабанный бой, чтение сутр, звон колокольчиков, молитвы толпы — сливались воедино, порождая еще более глубокую, всеобъемлющую звуковую волну. Это густое, наполненное звуковое поле было вовсе не мирской суетой, а священной «звуковой мандалой».
Под удары ритуальных гонгов и мантр Монастырь Цзянань словно по-настоящему пробудился к жизни.
Ум-ум-ум… Счастье было подобно хрустальному шару: он оставался снаружи, а радость пряталась внутри.
Такое зрелище выпадало раз в жизни, но Доу Танъин был не в силах прочувствовать его. Перед лицом столь абсолютного счастья он чувствовал себя чуждым этой радости. Звуки несли в себе человеческие эмоции, но его собственные уши были наглухо заблокированы.
Прежде вся радость, которую он ощущал, исходила от наушников в ушах, микрофона перед ртом и записываемой аппаратуры, но теперь он лишился всего этого.
Он постепенно терял право на обладание счастьем.
Сунув руки в карманы и делая вид, что он совершенно спокоен, он спросил:
— Почему прошло всего немного времени, а людей стало так много? Я слышал, что в Тибете много праздников, сегодня какое-то особенное событие?
Шедший рядом человек ответил:
— В миру говорят: человеческая жизнь длится сотню лет, но мгновение в Цзянане — это вечность. Имеется в виду, что стоит Монастырю Цзянань закрыться на затвор, как проходят десятки или даже сотни лет, и даже когда он открывается, то лишь на несколько дней, что для человеческой жизни подобно мимолетному цветению утреннего цветка. Если говорить о том, есть ли здесь какое-то особое событие — пожалуй, да. Ведь Монастырь Цзянань открыл свои двери впервые за пятьдесят лет.
Божества даровали жизнь этой земле, и люди, населяющие это нагорье, чтут землю и богов, поднося им всё самое лучшее, что у них есть. Стремления людей различаются, а значит, различаются и их подношения, поэтому и религиозные верования в тибетских землях не похожи друг на друга.
Для Доу Танъина искренность порождала отклик.
А для них было важно то, что они могли предложить богам самое дорогое, что у них было — и этим оказывалось их собственное сердце.
Кто-то подносил хада деревьям рододендрона, кто-то, не сумев протиснуться в Монастырь Цзянань, совершал земные поклоны снаружи, кто-то, сжимая в руках молитвенный барабан, обходил храм с молитвой, а кто-то со слезами на глазах читал сутры, простираясь ниц. Они были самыми чистыми людьми под снежными горами и самыми преданными верующими перед Буддой. Кто-то называл это феодальным пережитком, но если сравнить с верой, к которой стремятся в современном мире, чем это отличается?
Бумажные кони ветра были высоко брошены в синее небо, словно бесчисленные цветные птицы, освободившиеся от оков; в одно мгновение их подхватил сильный ветер и унес к далеким горам. Зерна ячменя, словно дождевые капли, сыпались и падали на волосы и плечи, издавая тихий шелест.
Солнце палило нещадно, дым можжевельника вился в воздухе, толпа шумела.
Особенно выделялся шедший рядом мужчина. Доу Танъин искоса бросил на него взгляд: его длинные волосы были до неприличия красивы, а кончики прядей, слегка завиваясь, забавно переливались в лучах солнца. Казалось, будто до возвышающихся вдалеке снежных вершин можно было дотронуться рукой.
Доу Танъин пробормотал себе под нос:
— Если так подумать, не избранник ли я небес?
— Избранник небес?
Цзи Я стоял против света, и Доу Танъину было трудно разглядеть его выражение лица, но тон его был очень мягким, и в этом голосе Доу Танъин расслышал улыбку.
Доу Танъин недовольно хмыкнул:
— Ну да, такая редкость — удача, выпадающая раз в пятьдесят лет, — и вдруг досталась мне.
— Изначально — раз в сто лет…
— Что ты сказал?
Эту фразу Цзи Я произнес по-тибетски, Доу Танъин ничего не понял, к тому же из-за шума толпы он не расслышал слов. Он попытался придвинуться ближе, чтобы послушать, но Цзи Я уже опустил голову.
Доу Танъин заметил, какие у него чистые, яркие глаза — белки и зрачки резко контрастировали друг с другом, напоминая прохладную, пронзительную глубину ледяной пещеры. Стоявший перед ним человек тихо улыбнулся:
— Я сказал, что придёшь ты или нет, а Цзянань всегда здесь. Но раз уж ты пришел, двери открылись — это и предопределенная небесами встреча, и неожиданное воссоединение.
Доу Танъин подумал: неужели его предыдущая фраза была такой длинной?
Клубы благовоний поднимались к самым облакам, а стоявшее перед воротами храма столетнее дерево рододендрона пышно цвело под лучами солнца. Стоя рядом с Цзи Я, Доу Танъин видел и неугасимый огонь благовоний, и ослепительное море цветов.
— Кажется, у меня с Монастырем Цзянань особая связь. Скажи, учитель Цзи Я, могу ли я что-нибудь для Него сделать?
Доу Танъин сделал шаг вперед, оказавшись лицом к лицу с Цзи Я. У того были высокие надбровные дуги, и в тени, отбрасываемой ими, глаза казались глубокими, а взглядом они напоминали бирюзовую пучину, которую охраняет необитаемая долина, — путник, случайно забредший туда, замирал от ее дикой красоты.
— Ты можешь попробовать поднести воду.
— Воду?
Три главных дела перед Буддой: воскурение благовоний, подношение воды и зажжение лампад. Держа в руках чайник с водой, Доу Танъин стоял перед Буддой, переполненный благоговейным трепетом.
Огромные деревянные колонны зала учения подпирали сумрачный свод, а повсюду, где только можно было закрепить ткань, висели белые хада. Доу Танъин не понимал этих сутр, и тогда Цзи Я научил его произносить шестисложную мантру: «Ом мани падме хум».
Цзи Я читал ее вслед за ним, а Доу Танъин искренне молился о том, чтобы у них с Цзи Я всё складывалось благополучно.
Вдруг взгляд Доу Танъина за что-то зацепился… Он замер, словно ребенок, увидевший игрушку своей мечты и страстно желающий когда-нибудь получить ее в подарок.
Его выражение лица — точь-в-точь как у маленького воробья — не укрылось от внимания Цзи Я. Тот сомнением проследил за взглядом Доу Танъина —
И обнаружил изысканную бутылку ячменного вина.
?
— С каких это пор в храмах делают подношения из алкоголя?
Доу Танъин уставился на вино и не мог сдвинуть с места ни единого шага. Он признавал, что был завзятым любителем выпить: став артистом, он не мог позволить себе открыто избавляться от стресса, и только алкоголь позволял ему тайком пропустить пару рюмок у себя дома. У взрослого человека всегда должны быть свои законные и разумные способы выпускать пар.
Как известно,
опьянение — дело одновременно снимающее стресс и повышающее давление.
Задав этот вопрос на одном дыхании, он перевел взгляд на отрешенные глаза Цзи Я, и в ту же секунду до него дошло, какую глупость он спросил. Доу Танъин был готов откусить себе язык. Он натянуто улыбнулся, делая вид, будто ничего не произошло, но про себя мысленно дал себе пощечину за длинный язык —
Какая разница между этим и прямым признанием Цзи Я в том, что он пьяница…
Пьяница… Уж лучше было признаться, что он вовсе не верит в Будду.
Цзи Я нашел забавной смену эмоций на лице собеседника. Он достал бутылку вина и золотую чашу, откупорил ее, налил полный бокал и вложил в руку Доу Танъина, после чего помог поставить его перед подношением турма:
— Вино преподносят не всяким божествам.
Доу Танъин тут же нацепил на лицо сладкую улыбку и послушно поинтересовался:
— Например?
— Защитникам Дхармы можно, а Будде нельзя. Небесным божествам можно, а бодхисаттвам нельзя.
— И как долго это должно стоять?
— Как и вода: утром подносят, вечером убирают. Впрочем, я слышал, что хорошее вино не портится, и его можно оставлять перед Буддой хоть на целый год.
— Тогда столько вина и не понадобится…
http://bllate.org/book/32707/3999499
Готово:
