Доу Танъин вышел из кельи, и прямо перед его глазами раскинулись старинные разноцветные шерстяные подвески, а стоило вытянуть шею — пестрели разноцветные молитвенные флажки, сквозь ветхие полотнища которых виднелось высокое небо. Из кельи вышел старик в красном халате и в одиночку отворил храмовые ворота. После этого он прошел мимо Доу Танъина, неся охапку ветвей можжевельника. С добрым и мягким выражением лица старец приветливо и ласково улыбнулся Доу Танъину.
Доу Танъин на мгновение замер, но тут же сложил ладони у груди в ответном приветствии.
Затем досточтимый учитель Чжэнчжу с добротой вынес из боковой комнаты циновку и положил ее прямо у ног Доу Танъина. Из прорехи на краю циновки выбивался клочок овечьей шерсти, но Доу Танъин знал, что это лучшая из возможных подстилок, ведь прошлой ночью в той келье, где он ночевал, видел циновки еще более обветшалые.
Учитель полностью раскрыл ладонь, приглашая Доу Танъина присесть. Доу Танъин жестом предложил учителю сесть первому, но тот лишь тепло рассмеялся, отмахнулся и указал на можжевеловую печь, сказав то, от чего Доу Танъин немало изумился:
— Я пойду совершать жертвоприношение дымом.
Он ведь говорил по-китайски!
Доу Танъин провожал его взглядом: старец подошел к печи, бросил принесенные ветви можжевельника и цветущие рододендроны, которые вместе с молитвенными мантрами клубящимися облаками устремились в небеса.
Доу Танъин сидел под карнизом; если поднять голову туда, куда указывали медные колокольчики, открывался вид на заснеженную вершину. Вот только погода сегодня выдалась пасмурная, солнце заволокло тучами, и сияния золотых гор на закате разглядеть не удавалось.
В прохладном свете утреннего тумана и одиночества молитвенные флажки и сутры уносились вместе с можжевеловым дымом вдаль.
Закончив воскурение, учитель уселся в Зале Защитников Дона и, опустившись на колени, начал ежедневные утренние молитвы. В лучах брезжащего рассвета под пристальным взглядом Будды этот благочестивый и священный силуэт со спины наполнял душу умиротворением.
Перед статуей Будды оставался свободным участок пола примерно квадратный фут в ширину; пыль там была светлее и тоньше, чем везде вокруг, словно нечто долгое время покрывало это место. Теперь же покрывало исчез, оставив лишь смутный круг, похожий на недосказанную буддийскую притчу.
Доу Танъин подумал: неужели вчера на краю гибели он принял учителя за Цзи Я?
Какое же это, поистине, греховное заблуждение.
— А-цзю, ты знаешь, что читает учитель?
Ощущение легкого подергивания внизу прервало его мысли, и Доу Танъин повернулся, глядя вниз. Неизвестно когда усевшийся на корточки мальчуган прижимал к груди маленькую статуэтку Будды. Вскоре после того, как ворота открылись, сюда неспешно зашагали тибетские старики с нетвердой походкой; крутой и обрывистый глиняно-каменистый подъем к храму давался ей легко и размеренно.
— Что ты сказал?
Доу Танъин присел на корточки; звон в правом ухе почти стих, но всё еще доставлял неудобства.
Все вокруг твердили ему, что нужен покой и отдых, а не поездки в места с таким высокогорьем, где уши и тело подвергаются тяжелым испытаниям. Но если бы он не выбрался наружу, то сошел бы с ума.
Мальчик повторил свои слова.
Но поделать было нечего: по-тибетски, на котором тот говорил, Доу Танъин не понимал ни слова.
— А-цзю, ты знаешь, что он читает?
— Что ты сказал?
— Ты знаешь, что это за храм?
— Малыш, я не понимаю твой язык.
— Тогда как же ты сюда пришел?
— Тц…
— О-цзы, а-цзю ровесник со мной? Я тоже ничего не понимаю.
У этого малютки было смуглое лицо и раскрасневшиеся щеки. Широко улыбаясь, он обнажил беззубые десны — все молочные зубы повыпадали. Сейчас у него как раз происходила смена зубов, и он то и дело водил языком по пустому пространству десен, а его чистые глаза напоминали два маленьких круглых зеркала. Перед лицом столь очаровательного создания у Доу Танъина мгновенно развеялась вся накопившаяся угрюмая хандра.
Доу Танъин невольно усмехнулся в ответ на вопросы и огляделся по сторонам: повсюду виднелись лишь тибетские надписи. Что уж говорить о незнании им путунхуа — даже если бы кто-то действительно обратился к нему по-китайски, он бы точно двух слов связать не смог. Здесь всё было исписано по-тибетски, и он не мог разобрать ни единого иероглифа. Оказавшись в незнакомой языковой среде, он чувствовал себя беспомощнее ребенка.
Он задался извечным философским вопросом, обращенным к самому себе: откуда я пришел и где я нахожусь?
Старушка с двумя длинными косами медленно приближалась. Согбенная спина, она вдруг остановилась перед храмовыми воротами и замерла, вглядываясь в дерево рододендрона. Белоснежные волосы, черный шерстяной почохо, подпоясанный разноцветным фартуком… В опустевших горах стояла лишь одна старая женщина, чья жизнь таила в себе столько историй, и опадающие повсюду лепестки цветов не могли сравниться с ее пронзительным взглядом.
Маленький мальчик ждал-ждал, а потом, обернувшись, заметил родную бабушку, сразу же бросился к ней и закрутился вокруг своей доброй бабули.
Старушка взяла внука за руку и, проходя мимо Доу Танъина, сияя от улыбки, произнесла:
— Таши делек!
Эту фразу Доу Танъин понял. Это было единственное выражение, которое он усвоил по приезде в Тибет — впрочем, нет, эту фразу знает любой китаец.
— Таши делек!
Доу Танъин ответил тем же, а затем увидел, как старуха медленно подводит ребенка к главному залу и опускается на землю перед застывшей со спины фигурой молящегося учителя, совершая простирания в полный рост и не поднимаясь.
Доу Танъин испугался, потому что распростертая на земле старуха горько рыдала, да и мальчик, встав на колени, уже не выглядел таким беззаботным, как мгновение назад.
Не успел он прийти в себя, как сзади раздался голос:
— О! Живой человек!
У входа появились двое. Доу Танъин обернулся, и его сердце пропустило удар без всякой на то причины.
Черт возьми… Неужели?
Перед воротами храма в холодном чистом свете стоял высокий и стройный человек. Повернувшись спиной к далеким горам и дымке тумана, с прямой и одинокой осанкой, он неподвижно вглядывался прямо в него.
Между ними лежало расстояние в длину молитвенного флажка.
В одной руке этот мужчина держал железное ведро, а другой прижимал к себе ребенка, чье тело тоже было закутано в просторный тибетский халат. Малыш с любопытством уставился на Доу Танъина и, прикрывшись рукавом, что-то сказал лицу Цзи Я на непонятном Доу Танъину диалекте.
Доу Танъин во все глаза наблюдал, как они перекидываются словами, а сам стоял столбом, погруженный в мысли, летящие вслед за благовонным дымом.
Юань Цзи Я?
Неужели это он?
Столь кинематографичная встреча заставила Доу Танъина инстинктивно сбавить дыхание. Как ему поздороваться? Словно со старым другом?
Цзи Я опустил малыша на землю, и тот резво побежал вперед, бросив на ходу какую-то невнятную фразу:
— А-цзю, Нинму Цзела.
В главном зале, опустившись на колени позади учителя, можно было тут же умиротворенно сомкнуть глаза, сложить ладони и погрузиться в молитву.
Стоявший там Доу Танъин привлекал куда больше внимания, чем рододендроны у входа: в дымке утреннего света он казался несчастной птицей, пришедшей исцелить свои раны.
Усталое лицо, чистая белизна кожи, лучащийся взгляд — всё это вызывало невольную жалость.
После стольких лет разлуки полагалось бы сказать: «Давно не виделись».
Но Цзи Я совсем не дал времени на раздумья: решительным шагом он подошел прямо к нему и остановился, вглядываясь в лицо на расстоянии всего в три шага.
Что он высматривал? Вспоминал ли прошлое? Или разглядывал незнакомца?
Стройная и гордая фигура Цзи Я казалась такой высокой, что он словно заслонял собой небо с развевающимися флажками и струящимся светом. Доу Танъин поднял глаза и в прохладной белизне утренней зари разглядел его.
У самого уха Цзи Я вилась короткая выбивающаяся прядь, чуть прикрывая мочку, с которой свисала коралловая серьга. Чуть выше в густых черных прядях, собранных в высокий хвост, виднелась красная шелковая кисточка. Высокий и статный стан поддерживал выцветший, просторный черный почохо, один рукав которого спадал с плеча, а плотную тяжелую ткань подпоясывал красный шерстяной кушак. За пояс был засунут плетеный кожаный хлыст, а по бокам покачивались старинные серебряные украшения.
Во всем его облике по-прежнему угадывалась дерзость и чистота юношеских лет.
Вот только взгляд… Взгляд был пронзительным и оценивающим. Словно окруженный снежными горами, отстраненный и равнодушный, он держал всех на расстоянии тысяч ли.
Доу Танъин всё понял.
Но эти глаза были до безумия прекрасны. Их свет напоминал озерную гладь у подножия снежных гор, куда чужакам нет доступа — чистую, прозрачную и нетронутую бурями. Этот взгляд был подобен зеркалу, и путник не смел омрачить святое отражение озера мирской скверной.
Стоя на месте, он походил на одинокого гигантского кипариса, что путники замечают посреди суровой пустынной земли, весь увешанный колышущимися на ветру красными полотнищами.
Только стоило ему чуть-чуть изогнуть уголки губ, как солнце, казалось, поднималось из-за кроны дерева, даруя людям надежду.
В замирающем от чуда возрождения сердце Доу Танъин убедился, что за эти десять лет они оба остались целы и невредимы.
Наверное, сталкиваясь с долгожданной встречей после долгой разлуки, сколько бы слов ни роилось в голове, в самый последний момент остается лишь…
Давно…
Доу Танъин уже собрался поприветствовать его, как Цзи Я подошел ближе и заговорил первым. Заметив, что на нем надета лишь тонкая штормовка, он нахмурился, поджал губы, явно чем-то недовольный, и бросил:
— На улице холодно, одевайся теплее.
…не виделись.
Не успел Доу Танъин раскрыть рта, как тонкие губы произнесли это первыми, разрушив всю атмосферу.
Выпалив это, Доу Танъин мысленно выругался: проклятье, почему его первая фраза оказалась именно такой?! Маленький гордый воробышек отвернулся, бормоча алыми губами:
— Я и так тепло оделся.
Он действительно тепло оделся, просто сильно похудел, и теперь сколько ни кутайся, полноты это не добавляло. Однако стоявший перед ним человек, казалось, ему не верил: Цзи Я поставил ведро на землю и прямо протянул руку, прикоснувшись к груди Доу Танъина, чтобы напрямую почувствовать сердцебиение путника.
— Эй…?!
Тук-тук-тук…
Сердце колотилось быстро.
Лицо Цзи Я стало еще более суровым. Убрав руку, он обошел Доу Танъина и накинул на него ту самую лежавшую в доме просторную накидку:
— Перед лицом снежных гор нужно вести себя послушно.
Сегодняшняя температура составляла шесть градусов тепла, высота над уровнем моря — три тысячи семьсот тридцать метров, а в глубоких горах цвели рододендроны.
Мозг завис, словно забитый кракозябрами системный файл.
Сделав это, Цзи Я подхватил ведро, прошел мимо, задевая его плечом, направился в главный зал и принялся заливать масло в лампадки и воскурять благовония перед ликом Будды.
Доу Танъин замер на месте, провожая его взглядом.
У входа преданная старуха все так же стояла на коленях, совершая бесконечные поклоны, а рядом с ней по-прежнему на коленях сидел мальчик, прижав к груди статуэтку Будды и смиренно опустив голову.
Тогда Доу Танъин подошел к матери и опустился на колени рядом с ней перед воротами зала, чтобы помолиться за свою няню.
Он не знал правильных способов поклонения, но обычно те заключались в соединенных ладонях и девяти поклонах с опусканием на колени — он поступил точно так же.
Стоя на коленях перед залом и глядя изнутри наружу, можно было заметить, как каждое движение Цзи Я у подоконника складывалось в живописную картину. Средоточие взгляда и бровей, искреннее и истовое, в полумраке он казался светящимся светильником в руке Будды, заставляя Доу Танъина видеть только его. Десять лет пролетели единым сном в Янчжоу, десять лет скитаний и десять лет тоски.
Путник опустился на колени у храма, благочестиво сложив ладони, но слова его шепотом возносились отнюдь не к сутрам. Ветер промчался мимо, унося лишь тихое:
— Давно не виделись…
Утренняя служба неожиданно затянулась. Когда Юань Цзи Я наконец вышел наружу, он прихватил ведро и направился прочь; в этот момент храм уже заполняли нескончаемые потоки верующих — казалось, людские головы колышутся и катятся волнами.
Мелкие звуки вращающихся молитвенных барабанов звучали неутомимо, а разноцветные шерстяные ткани и молитвенные флажки перекликались друг с другом издалека. Сегодняшние облака были мягкими и легкими, словно дым благовоний и можжевельника внес в их создание свой немалый вклад. Но Доу Танъин не выносил этого нахлынувшего густого аромата благовоний и молочного чая. Протиснувшись сквозь толпу, он вышел на земляной склон перед воротами храма, и вид вокруг сразу стал невероятно просторным, ясным и чистым. Снежные горы словно парили в вышине над облаками, тонкая туманная дымка казалась прохладной и отчетливой, а на склоне горы виднелся ледник, тающий в виде водопада.
http://bllate.org/book/32707/3999497
Готово:
