У Гун Хуан дрогнуло веко.
Проведя в городе Баюй столько лет, она, разумеется, не была такой дурой, как Гун Цин, у которого все дурные мысли были написаны прямо на лице. Стоило ей лишь пораскинуть мозгами, как стало ясно: того, кто отходил ее братца, девять шансов из десяти звали третьим принцем.
Лянь Сюэхэ приложил его слишком безжалостно, Гун Цин даже говорил с трудом.
Гун Хуан покосилась на Гун Цина, чувствуя лишь головную боль.
Она давно твердила: этот мальчишка рано или поздно сдохнет из-за своего сластолюбия.
Но и не защитить его она не могла.
Только Гун Хуан собралась заговорить, как хранивший до сих пор молчание Инь Цай вдруг нетерпеливо бросил:
— Получил от моего господина великую милость, да еще смеешь перекладывать вину с больной головы на здоровую? Если хочешь схлопотать, так и скажи напрямик, нечего вокруг да около выпрашивать взбучку.
Гун Цин поперхнулся, не ожидая, что противник посмеет пойти в открытое наступление:
— Ты! Смерти ищешь!
— Судя по твоему телу, ты, пожалуй, сдохнешь раньше меня, — осклабился Инь Цай. Раз уж все равно разругались и призвать душу не выйдет, ему не хотелось слушать бесконечный треп этих сестрицы с братцем, дабы не пачкать уши Лянь Сюэхэ.
Еще до того, как Гун Цин вошел, Инь Цай зачерпнул из пространственного кольца Лянь Сюэхэ кучу духовного костного мозга и проглотил одним махом. Увидев, что Гун Цин все еще смеет тявкать, он просто шагнул вперед.
Культивация третьей ступени стремительно взмыла ввысь и в мгновение ока достигла шестой ступени.
Леденящее подавление обрушилось прямо на Гун Цина. Не выдержав тяжести, тот плюхнулся на колени и чуть не выплюнул полный рот крови.
— С… сестрица!
Гун Хуан резко взмахнула рукой: темная рыба выпустила поток призрачной ци, что барьером встала на пути удара.
Две духовные силы столкнулись и с грохотом взорвались посередине!
Инь Цай отступил на полшага, мрачно уставившись на нее.
Вернись он в свое тело — одним пальцем уложил бы десяток таких.
Гун Хуан взмахнула широким рукавом и натянула улыбку:
— Младший брат оскорбил Ваше высочество, ему и впрямь положено загладить вину. Надеюсь, Ваше высочество проявит великодушие.
Лянь Сюэхэ неспешно сидел на месте и обмахивался веерком, отчего белоснежный газ на шляпе с вуалью тихонько колыхался. Раздался его ленивый голос:
— Вторая владычица города наверняка наслышана о моем кротком нраве. С тех самых пор, как я прибыл в город Баюй, я во всем вел себя осторожно и осмотрительно, лишь бы не прогневать вторую владычицу города. Однако Гун Цин на глазах у сотен людей в трактире позволил себе дерзкие речи… Ха-ха, вторая владычица города, полагаю, куда лучше знает повадки своего младшего братца, так что мне незачем повторять эти мерзости, пачкая слух.
Взгляд Гун Хуан упал на надпись «Чжицзи» на веере, и ее призрачные зрачки дрогнули.
Поговаривали, будто совершенномудрый недолюбливает этого смертного отпрыска, однако в руках у Лянь Сюэхэ была каллиграфия совершенномудрого — выходит, слухи лгали.
Тао Сяо все это время стоял рядом с ошарашенным лицом, не понимая, о чем речь, но теперь наконец сообразил. Мгновенно вспыхнув от ярости, он выхватил клинок и грозно выкрикнул:
— Какая дерзость! Посмел оскорбить Ваше высочество?! Смерти достоин!!
В отличие от Инь Цай, который лишь заставил встать на колени, клинок Тао Сяо метил прямо в жалкую жизнь Гун Цина.
Подавленный этой лютой жаждой крови, Гун Цин оцепенел на месте.
В следующее мгновение Гун Хуан пинком отшвырнула Гун Цина на несколько чжанов, едва успев спасти от смертельного удара Тао Сяо, и нахмурилась:
— Ваше высочество, младший брат наломал дров в порыве чувств и столкнулся с вами, но вы уже наказали его. Зачем же отнимать у него жизнь?
Лянь Сюэхэ подвергся такому чудовищному позору там, где Тао Сяо не мог его защитить; глаза воина пылали ледяным намерением убить.
— Я служу в страже Хунпань, и мой единственный долг — защищать Ваше высочество. Личный приказ наследного принца: любого, кто проявит неуважение к Вашему высочеству, дозволено убить, коль скоро он ниже совершенномудрого.
Гун Хуан:
— Ты…
Не успела она договорить, как Тао Сяо нанес еще один рубящий удар. Его клинок был слишком быстрым и точным. Гун Хуан успела лишь ринуться наперерез, едва утянув остолбеневшего Гун Цина к себе.
Но было слишком поздно.
Гун Цин издал душераздирающий вопль: половину его руки едва не отсекло, рана обнажила кость, а хлестнувшая кровь залила всю землю.
Этим дело не кончилось. Видя, что двумя ударами не прикончил цель, Тао Сяо вознамерился даже сжечь срок жизни, лишь бы сжить со свету обоих.
Наконец Лянь Сюэхэ произнес:
— Тао Сяо, вернись.
Алая пелена схлынула с глаз Тао Сяо подобно отливу, к нему вмиг вернулся рассудок. Свирепо зыркнув на Гун Цина, он встал подле Лянь Сюэхэ:
— Ваше высочество, вы слишком мягкосердечны.
Лянь Сюэхэ вздохнул:
— В конце концов, это люди царского двора Хунпань. Мне подобает любить подданных как собственных детей и делить заботы с отцом.
Взгляд Тао Сяо преисполнился еще большего благоговения.
Инь Цай: «…»
Надо же, наконец-то выучил, к какому месту приткнуть фразу «любить подданных как детей».
Рана Гун Цина сочилась кровью, от боли он чуть не катался по полу:
— Сестрица!
Взгляд Гун Хуан оставался неизменно холодным. Не обращая внимания на вопли Гун Цина, она повернула голову к Лянь Сюэхэ: его прикрывали два верных пса по бокам, в городе Баюй никто ничего не мог ему сделать.
Гун Хуан неслышно выдохнула, сунула Гун Цину в рот пилюлю и наотмашь влепила ему пощечину.
Гун Цин давно научился по взгляду сестрицы определять, по-настоящему она взбешена или притворяется. Он вздрогнул и с недоверием уставился на нее:
— Сестрица!
Гун Хуан холодно бросила:
— Загладь вину перед третьим принцем.
Гун Цин:
— Я не…
Слова пререкания еще не сорвались с языка, как Гун Хуан снова занесла ладонь.
Гун Цин тут же плюхнулся на колени. Его лицо побелело от потери крови и муки, и он, проглотив унижение, выдавил:
— Третий принц, я осознал вину.
Лянь Сюэхэ: «…»
Каков подлец, умеет склонять голову.
Лянь Сюэхэ окинул Гун Хуан взглядом.
Всякий человек корыстен. Пусть Гун Цин и перешел все границы, для Гун Хуан он оставался неразумным братишкой.
После того как Гун Цина так изувечили, эта вторая владычица города вряд ли захочет по доброй воле призывать душу для Инь Цай.
Ладно, обсудят позже.
Лянь Сюэхэ сложил веерок, поднялся и сказал:
— Раз так, мы не станем дольше задерживаться в городе Баюй.
Гун Хуан произнесла все положенные вежливые слова и действительно не собиралась продолжать помогать ему. Кивнув, она произнесла:
— С почтением провожаю Ваше высочество.
Лянь Сюэхэ зашагал прочь.
Тао Сяо с мрачным лицом спрятал башню Чжицзи, холодно зыркнул на Гун Хуан и торопливо последовал за принцем:
— Ваше высочество претерпел такую обиду! Знай я заранее, ни за что не стал бы просить ее о помощи!
Лянь Сюэхэ не особо пострадал и задумчиво спросил:
— Во всем Баюй есть другие живые учаны?
Тао Сяо ответил:
— Есть-то есть, но Сюань Цинси тяжело болен много лет, ныне вся власть сосредоточена в руках Гун Хуан. Вряд ли нам помогут.
— А что Сюань Цинси?
Тао Сяо замялся и тихо произнес:
— По правде говоря, изначально подчиненный пошел искать владыку города Сюаня. Только вот он отдал строжайший приказ, заявив…
Лянь Сюэхэ остановился:
— Заявив что?
— Заявил, что не примет вас.
Лянь Сюэхэ нахмурился:
— Почему?
Насколько он помнил, Юй Сяньчжи и Сюань Цинси знать друг друга не желали до самой смерти, но при чем тут Лянь Синсун?
— Неведомо. Сказал, что ослушников ждет жестокая казнь, — ответил Тао Сяо. — К тому же со стороны Фэнду уже пошли подвижки, боюсь, все случится этой ночью…
Едва он договорил, как в небе над всем городом Баюй внезапно возник жуткий водоворот, и округу огласил гул колокольчиков душ.
Лянь Сюэхэ сдвинул брови:
— Что это за звук?
Тао Сяо:
— Фэнду прислал встретить Сюань Цинси, чтобы сопроводить обратно в Фэнду.
Лянь Сюэхэ задумался.
Сюань Цинси просто шел на повышение, а не гибнул насовсем.
В этот миг сзади донеслись торопливые шаги, и раздался голос Гун Хуан:
— Ваше высочество! Третий принц, постойте!
Лянь Сюэхэ решил, что она пришла сводить счеты, и небрежно развернулся, готовясь к бою.
Однако перед ним предстала мертвенно-бледная Гун Хуан. Поспешно приблизившись, она сразу перешла к делу:
— Прошу Ваше высочество помочь мне в одном деле. Когда все завершится, я хоть на гору ножей взойду, хоть в море огня брошусь, но призову для вас душу.
Лянь Сюэхэ невозмутимо ответил:
— Я никогда не поддаюсь на угрозы.
Скулы Гун Хуан напряглись. Вдруг, подобрав полы одежд, она опустилась на одно колено:
— Гун Хуан молит вас.
Лянь Сюэхэ бесстрастно смотрел на нее.
Эта женщина ради младшего брата не побоялась оскорбить Хунпань, всем своим видом показывая, что ни за что не станет помогать ему. С чего бы ей меньше чем за четверть часа переменить решение?
Лянь Сюэхэ произнес:
— Вторая владычица города, сначала поднимитесь. Скажите сперва, в чем дело, а я уж решу, идти ли на сделку.
Гун Хуан не встала:
— Молю лишь об одном: навестите первого владыку города, взгляните на него разок.
Лянь Сюэхэ перебрал в уме бесчисленное множество непомерных требований, но такого поворота не ожидал:
— Ты говоришь… о Сюань Цинси?
— Да.
Лянь Сюэхэ усмехнулся:
— Вторая владычица города, должно быть, знает лучше меня: Сюань Цинси не желает со мной видеться.
Гун Хуан перевела дух и сказала:
— Вам нужно лишь зайти и взглянуть на него. Не нужно ничего говорить, хватит одного взгляда.
Лянь Сюэхэ еще никогда не слышал столь странных просьб, и в нем проснулось любопытство:
— Назови причину.
Гун Хуан подобрала полы и поднялась:
— Ваше высочество не знает: первый владыка города изначально должен был стать призрачным зародышем, но судьба даровала ему шанс породить душу, способную ступать под солнечным светом. Теперь, когда он возвращается в Фэнду, духовная сущность, прожившая в мире живых несколько десятилетий, рассеется без следа.
Лянь Сюэхэ замер.
Человеческие чувства исчезнут без остатка, останется лишь ворох бесполезных воспоминаний. В тот миг Сюань Цинси все еще будет Сюань Цинси, но одновременно перестанет им быть.
Вернувшись в Фэнду, Сюань Цинси навсегда утратит связь со всеми старыми друзьями из мира живых.
\*\*\*
В поместье владыки города уже подготовили траурный зал. Повсюду висели белые полотна, сдавленный плач сливался в единый гул.
Живых людей отослали во внешний двор. Гун Хуан во главе свиты свирепых духов расчистила путь и провела Лянь Сюэхэ во внутренний двор.
Несколько высших духов сторожили двери. Увидев приближение Гун Хуан, они преградили дорогу.
Гун Хуан:
— Я иду в последний раз увидеться с владыкой города.
Высший дух посмотрел на Лянь Сюэхэ и холодно бросил:
— Ци Пурпурного Светила, киноварная родинка. Владыка города приказал: Лянь Синсуна не принимать.
Гун Хуан и глазом не моргнула:
— Я сама приму наказание. Впустите его.
Высший дух долго молчал, словно взвешивая решение, и лишь спустя некоторое время убрал руку:
— Повозка из Фэнду вот-вот прибудет. Поторапливайтесь.
— Угу.
Лянь Сюэхэ беспрепятственно вошел в покои Сюань Цинси.
В отличие от царившей снаружи мрачной призрачной ци, спальня была обставлена с изяществом. Это походило не на обитель владыки города, совершенствующего путь духов, а скорее на пристанище книжника.
На письменном столе тускло теплилась лампа судьбы.
Лянь Сюэхэ шагнул вперед, но даже от слабого дуновения ветерка крошечный огонек величиной с бобовое зернышко едва не погас.
Постель была совсем рядом, однако в груди Лянь Сюэхэ отчего-то глухо защемило. Помедлив, он подошел ближе.
Сюань Цинси лежал на ложе с закрытыми глазами.
В точности как в воспоминаниях Лянь Синсуна: белые волосы, белые одежды, даже на ресницах словно застыл иней, а по телу смутно сновали струйки жуткой мертвой ци, медленно стекаясь к сердцу.
Услышав слабые шаги, Сюань Цинси шевельнул губами и пробормотал:
— Ты пришел…
Лянь Сюэхэ сел на край постели.
У Сюань Цинси, казалось, не осталось сил даже разомкнуть веки. Ресницы дрогнули, и лишь спустя долгое время глаза приоткрылись в узкую щелочку. Когда затуманенный взор упал на Лянь Сюэхэ, тот словно не ожидал увидеть его и слегка опешил.
Лянь Сюэхэ вскинул бровь, глядя на него.
Придя в себя, Сюань Цинси беззвучно улыбнулся и позвал:
— Синсун.
Лянь Сюэхэ не ответил.
Жизненные силы Сюань Цинси вот-вот должны были иссякнуть, помраченное сознание с трудом узнавало людей. Он изо всех сил протянул к нему руку:
— Синсун… Я зову тебя, почему ты молчишь?
Лянь Сюэхэ смотрел на его руку.
Смертельно-бледная, почти прозрачная, без единой капли крови.
Сюань Цинси продержал ее на весу всего полсекунды и бессильно уронил, с улыбкой шепча:
— Ты все еще винишь меня… за то, что я не привел тебя назад?..
Видя такое обращение, Лянь Сюэхэ понял: за нежеланием видеться крылась иная тайна. Он просто перехватил его ладонь и спокойно проронил:
— Назад — это куда? Отдыхай давай, ты уже бредишь.
Сюань Цинси был ледяным, от непрерывно вливающегося потока темной ци он даже покрывался коркой льда. Ощутив вдруг тепло обычного человека, он вздрогнул, словно обжегся.
Лянь Сюэхэ пришлось отпустить его руку.
Сюань Цинси, непонятно, услышал ли, уставился на лицо Лянь Сюэхэ и тихо произнес:
— На одинокой могиле пусть… пусть воет ветер, в третью стражу… не зажигай свечи… Алое пламя обратится лазурной тьмой, бес… бескрайние…
В бреду болезни, кроме тех двух фраз вначале, он нес лишь эту бессмыслицу.
Лянь Сюэхэ не стал прерывать его и остался сидеть рядом.
Вскоре снаружи донесся голос Гун Хуан:
— Ваше высочество, время пришло.
Лянь Сюэхэ:
— Угу.
Только он поднялся, как непрерывно бормотавший Сюань Цинси словно на краткий миг обрел ясность духа и вдруг ухватился за край рукава Лянь Сюэхэ.
— Синсун…
Лянь Сюэхэ замер у постели, глядя на него:
— Что?
Сюань Цинси уставился рассеянным взглядом в пустоту:
— Я отведу тебя… домой…
Лянь Сюэхэ не мог описать нахлынувшее чувство. С тех пор как он переступил порог этой комнаты, в груди словно бушевали чужие эмоции, сдавливая горло до удушья. Но он не понимал, что это такое, и мог лишь коснуться груди, силой подавляя странное ощущение.
Сюань Цинси и не ждал ответа Лянь Сюэхэ. Словно в предсмертном прояснении, он бормотал, глядя в пустоту:
— На одинокой могиле пусть воет ветер, в третью стражу не зажигай свечи.
— А-Лянь… Чуньсюй… Шуюй…
Дальше пошел бессвязный бред: он принялся звать людей из обители Учан по именам, одно за другим, словно перед смертью перед ним проносилась череда воспоминаний, и он перекликал каждого.
Затем он вновь, как одержимый, принялся твердить непонятный стих, пока окончательно не затих.
Лянь Сюэхэ вышел из мертвенной комнаты. В то мгновение, когда он переступил порог, налетел порыв ветра и вмиг задул лампу судьбы на столе.
Дон.
Колокольчик призыва душ прозвучал прямо над ухом.
Гун Хуан уже стояла на коленях у дороги, усыпанной желтой ритуальной бумагой, и слезы ее лились ручьем.
Лянь Сюэхэ словно попал на чужой пир, оставаясь чужаком для всего вокруг. Ему оставалось лишь стоять под фонарем у галереи и смотреть вперед.
Настал час цзы.
Учан держал в руках колокольчик призыва душ и шел через главные ворота. Следом восемнадцать высших духов несли повозку, наполовину убранную белым, наполовину красным — так в Баюй обставляли проводы в иной мир, когда смерть встречали как избавление.
Среди знойного лета земля под ногами высших духов покрывалась толстым слоем инея, протянувшимся сквозь вихрь бумажных денег прямо во внутренние покои.
Вскоре высшие духи вновь вынесли паланкин. Жемчужные занавеси с четырех сторон уже опустились, сквозь них смутно проступал человеческий силуэт.
Это был Сюань Цинси.
Сюань Цинси, уже обратившийся призраком и лишившийся всяких чувств.
Бесчисленные люди и духи вокруг пали ниц.
Лянь Сюэхэ одиноко стоял в стороне. Встречающий высший дух, приметив исходящую от него бурную ци Пурпурного Светила, вежливо склонил голову в приветствии и двинул просторный паланкин вперед.
Порыв призрачного ветра случайно приподнял краешек жемчужной занавеси.
Лянь Сюэхэ посмотрел туда и встретился взглядом с тем, кто сидел внутри.
Сюань Цинси уже переменил наряд: белые волосы убраны под венец, на плечи наброшен черный халат, а прежние черные глаза превратились в жуткие двойные зрачки. Мягкое, благородное величие рассеялось без следа, уступив место зловещему призрачному холоду.
Встретившись взглядом с Лянь Сюэхэ, он не выказал ни малейшей ряби в глубине глаз — бесстрастный и бесчувственный, словно глядел на незнакомца.
— Сын совершенномудрого, — Сюань Цинси приподнял рукой занавесь и отвесил вежливый поклон. — Судьба предрешена. Встретимся в загробном мире через сорок четыре дня.
Зрачки Лянь Сюэхэ дрогнули.
Это что, предсказание скорой смерти?
Сюань Цинси опустил занавесь:
— И еще один совет Вашему высочеству: то, что перестало быть человеком, больше не человек.
Лянь Сюэхэ: «?»
Что за загадки?
Сюань Цинси договорил, и паланкин тронулся, бесшумно растворившись за воротами под снегопадом бумажных денег.
Лед под ногами растаял, оставив лишь толстый слой желтой бумаги.
Тропа загробного мира тянулась в бесконечность, сплошь заполненная душами, идущими на перерождение.
Паланкин мерно покачивался в пути.
Сопровождавший его сбоку высший дух нахмурился:
— Господин, срок жизни смертных нельзя разглашать кому попало.
Сюань Цинси холодно ответил:
— Я еще не вступил в Фэнду и не обязан соблюдать здешние правила. Пошли.
— Слушаюсь.
Высший дух подобострастно склонил голову, но в душе недоумевал.
Разве тот, кто стал на путь призрачного совершенствования, не должен утратить все семь чувств и шесть желаний? Даже старый друг для Сюань Цинси теперь чужак, с чего бы ему по своей воле раскрывать срок жизни сыну совершенномудрого?
Чертовщина какая-то.
\*\*\*
Этой ночью срок жизни первого владыки города подошел к концу, и весь город огласился призрачным плачем, провожая его.
Вернувшись из поместья владыки города, Лянь Сюэхэ — то ли оттого, что насмотрелся на призраков, то ли от избытка темной ци — совсем расклеился и ни к чему не проявлял интереса.
К счастью, на рассвете Гун Хуан в белых одеждах прибыла в башню Чжицзи исполнить обещание.
Лянь Сюэхэ с немощным видом сидел снаружи башни Чжицзи. Зная, что Инь Цай вот-вот вернет душу, он через силу взбодрился.
Как только разберется с Инь Цай, сотрет ему память с помощью «Нелепого сна» и велит Инь Гуй с заднего двора забрать Инь Цай в Девять диких земель.
Дело сделано — можно уходить.
Идеально.
Пусть Гун Хуан и выгораживала никчемного братца, но слово держала и платила добром за добро. Все припасы она выбрала лучшие и разложила перед телом Инь Цай.
Инь Цай стоял подле Лянь Сюэхэ и невольно сжал пальцы.
Душа вернется…
Он всегда об этом мечтал, но когда этот миг настал, внутри образовалась пустота. Трудно было сказать, чего больше — предвкушения или чего-то иного, но на душе было муторно и неспокойно.
Заметив, что ложная душа вяло распласталась по плечу, Инь Цай не удержался:
— О чем думает Ваше высочество?
Лянь Сюэхэ промолчал.
Он размышлял над тем, что значили стихи Сюань Цинси перед смертью и к чему относился тот несвязный бред.
Из-за чего они с Юй Сяньчжи тогда разругались вдрызг?
Инь Цай нахмурился:
— Вы не хотите, чтобы Инь Цай вернул душу?
Лянь Сюэхэ наконец приподнял веки, взглянул на него и собрался выдать сокрушительную отповедь:
— Ты…
Инь Цай ловко и проворно сунул ему в рот намеренно отломанный кусок паточного сахара побольше. Рот Лянь Сюэхэ оказался занят, так что ему оставалось лишь показать пальцами неприличный жест.
Хоть Инь Цай и не понял знака, но догадался, что это брань.
Пока они препирались, из расположенного поодаль массива донесся голос Гун Хуан — она уже начала призыв:
— На одинокой могиле пусть воет ветер, в третью стражу не зажигай свечи.
Лянь Сюэхэ опешил.
Белые одежды Гун Хуан взметнулись, бесчисленные сгустки темной ци, подобно головастикам, разлетелись во все стороны на поиски духа темной души. Заклинание, слетавшее с ее губ, подчиняло иньскую ци неба и земли:
Полы ее платья всколыхнулись, распустившись бумажным цветком, и пальцы, сложенные мечом, указали на огонек свечи:
— Алое пламя обратится лазурной тьмой…
Пш-ш.
Близился рассвет, и пламя свечи внезапно обратилось бирюзовым призрачным огнем, смешивая инь и ян в круговерти неба и земли.
— …бескрайние дали, вернись же, душа.
#
http://bllate.org/book/32640/4035760
Готово:
