— А? — Цзян Чао на мгновение замер, сообразив, что тот отвечает на его предыдущий вопрос. — Ханьюй, очень красивое имя.
— Цзян Чао, Цзян Минчао. Минчао — это моё второе имя, можешь называть как хочешь.
Однако Се Ханьюй и вовсе не обратил на него внимания, лишь зашагал вперёд. До Городка Ланькоу оставалось ещё десять километров, и хотя шедший рядом болтун трещал без умолку, путь по крайней мере не казался одиноким.
Цзян Чао про себя бормотал: Ханьюй, бесконечные холодные нефритовые воды, и впрямь очень подходит к этой внешности — чистой, изящной и благородной, но, пожалуй, называть его молодым господином всё же привычнее и звучнее.
— Эй, молодой господин, раз уж ты бессмертный господин, владеешь ли ты искусством меча? — Цзян Чао перебежал с левой стороны от Се Ханьюя на правую, едва ли не прижимаясь к нему всем телом. Впрочем, этот человек совершенно не осознавал, что в подобной дистанции есть что-то неладное, и в упор не замечал странного взгляда своего спутника.
Он и впрямь был ослеплён: надо же, этот парень на поверку оказался настоящим дурачком, и такая славная внешность пропала зря. Шаги Се Ханьюя были невероятно быстрыми. Едва они миновали Городок Етань, как до них донёсся чей-то голос — совсем слабый, полный горечи и затаённой злобы. Се Ханьюй обернулся и увидел женщину с седыми волосами и потухшим взором, в поношенной, но чистой одежде, которая опиралась на бамбуковый посох.
— Позвольте спросить, матушка, что за песню вы пели? — Се Ханьюй подошёл и отвесил поклон. Цзян Чао посмотрел на него: этот молодой господин и впрямь так вежлив, почему же с ним самим он держится столь холодно?
Уж не хочет ли тот привлечь его внимание? Неужели он узнал, что перед ним Истинный дракон? Желает заполучить благосклонность Истинного дракона, а затем заняться парным культивированием, чтобы приумножить свои силы и воцариться над миром бессмертных?
Взгляд, которым Цзян Чао одарил Се Ханьюя, сделался ещё более презрительным. И если прежде между ними едва поместилось бы одно плечо, то теперь из-за бушующих в сердце некой драгоценной драги чувств расстояние между ними мгновенно увеличилось настолько, что туда запросто втиснулось бы еще несколько человек.
Он вовсе не из тех, кого так легко обвести вокруг пальца.
— Вы пришли купить нефрит? Советую вам поскорее отправиться в другое место, нефрит у нас почти закончился.
— Матушка, скажите, это Городок Ланькоу? Я слышал, в последнее время в Городке Ланькоу свирепствует злой дракон, чинящий бесчинства и отравляющий жизнь простому народу. Я — Се Ханьюй из Секты Вереницы Бессмертных, прибыл сюда специально ради изгнания демонов.
Носок ботинка Се Ханьюя чуть подался вперёд. Услышав его слова, старуха прищурилась, пригляделась и лишь тогда разглядела меч за его спиной, после чего заговорила неторопливо.
— Старуха — добытчица нефрита из этого Городка Ланькоу. Есть у нас река, что зовется Река Ланьси. В Реке Ланьси в изобилии водится черно-белый нефрит Цинхуа: тяжеловесный на вид, плотный на ощупь, с тонким узором, чистый и сияющий, он издавна пользуется огромной славой среди знати и аристократии.
Бамбуковый посох старухи чертил что-то на земле поблизости. Цзян Чао был готов всем телом прильнуть к ней, лишь бы расслышать каждое слово, но стоило ему бросить взгляд на Се Ханьюя, как он тут же вытягивался в струнку, словно между ними лежали десятки тысяч ли.
— Жители Городка Ланькоу в основном живут добычей нефрита. Но несколько месяцев назад вода в Реке Ланьси помутнела, а некогда мягкий, почти прозрачный черно-белый нефрит Цинхуа приобрел восковой блеск и стал грубым на ощупь. И это бы еще полбеды. Только вот позже невесть откуда в Реке Ланьси объявилось чудовище — сказывают, дракон. Когда мы снова отправлялись за нефритом, люди стали часто падать в воду, и в конце концов от них оставались лишь белые кости. Всех моих родных сожрало это чудовище, осталась лишь одна старая карга.
— Примите мои соболезнования. Скажите, матушка, та песня, что вы пели только что — это Песня добытчиков нефрита? — Се Ханьюй стоял под деревом, и мягкий весенний свет укутал его с головы до ног. Видимо, этот свет подарил старухе капельку надежды: глядя на молодого Бессмертного перед собой, она снова затянула ту песню:
За нефритом идут на речную стремнину,
Ради шпилек трудясь до седьмого потОка.
Холодны дни и ночи работящему люду,
И мутна, и темна Река Ланьси повсеместно.
Дракон злобу таит, нагоняя ненастье,
Словно кровь кукушки — слезы старца седого.
Река Ланьси презирает живых человеков,
И в воде вечный ужас находит погибший.
Словно свист горных бурь и осенних ливней,
У истоков висят зеленеющие тросы.
В холодном доме плачет крошка-ребёнок,
На крутых камнях вьётся трава тоскливая.
— Старуха сболтнула лишнего. Просто это чудовище до того ненавистно, что душа жаждет содрать с него шкуру и сожрать его мясо, и даже тогда не утихнет моя жгучая боль. Уповаю на то, что бессмертный господин протянет руку помощи и поможет нам вернуть мир и покой.
Договорив, старуха собралась было опуститься на колени, дрожа всем телом, но Се Ханьюй вовремя поддержал её под руку:
— Это мой долг, я непременно приложу все силы.
— Тогда эта старуха заранее благодарит обоих бессмертных господинов. Прошу вас, следуйте за мной, отдохните ночку в моем убогом жилище. Завтра наши люди снова отправятся за нефритом, вы сможете пойти вместе с ними — так будет удобнее.
Цзян Чао плелся сзади, не отставая ни на шаг. Что за мерзавец смеет порочить здесь его доброе имя Истинного дракона? Смотри у меня, он первый прикончит эту наглую и подлую тварь, которая прикрывается чужим авторитетом. Разве у такого доброго, чистого и беззаветно преданного народу дракона могут быть такие сородичи? Исключено, это наверняка какая-то паршивая водяная змея или червь приняла его обличье.
Взгляд Се Ханьюя упал на небо: огромные багровые тучи заволокли эту деревню, где почти не осталось следов человеческого жития, что сильно отличалось от описаний, прочитанных им ранее в «Записках о диковинках»: Ланькоу славится изобилием, родиной черно-белого нефрита Цинхуа, желтого сахара и арахиса, а ланькоуский плитчатый сахар и соленый хрустящий арахис гремят на всю Восточную реку, привлекая бесчисленных купцов, что останавливаются здесь на долгие постой.
Всю дорогу от Городка Етань пейзаж разительно менялся с каждым ли, и в самом Городке Ланькоу виднелись лишь старики да малые дети, которые при виде него даже бровью не повели. Цзян Чао неотступно следовал на расстоянии, и хотя Се Ханьюй не знал, о чём тот думает, по крайней мере этот человек на редкость притих.
Дойдя до конца тропинки и свернув налево, они вышли к дому старухи. Вокруг него вился невысокий плетень, а в самом дворе зеленели аккуратные грядки с луком-батуном. Цзян Чао, не утерпев, зачесались руки, присел на корточки, чтобы потрогать омытые дождем луковые перья, в итоге перемазав руки в грязи. Старуха, заметив это, самую малость утратила к нему доверие.
Цзян Чао вполне осознанно направился к стоявшему неподалёку колодцу, чтобы сполоснуть руки, однако эти руки никак не вязались с деревянным ведром во дворе — глядя на них, невольно думалось, что им подошел бы лишь нефритовый кубок, полный вина из грушевых цветов, а не грубая пеньковая верёвка, закатанные рукава и примостившийся на корточках парень, что плещет воду.
Се Ханьюй тихо стоял рядом, и лишь Нефритовый колокольчик неконтролируемо качнулся пару раз, издавая звуки, далёкие от прежней размеренности.
— Бессмертные господины, у нас тут угощать-то особо нечем. Вот вам вонтоны с побегами бамбука и папоротником — побеги я сама сегодня утром накопала на горе, они нежные и сочные, а сушеный бамбук приятно хрустит. Съешьте по мисочке, чем бог послал, чтобы заморить червячка, не обессудьте.
Старуха пригласила их к столу, где стояло три пиалы с вонтонами. Она нервно теребила в пальцах край одежды, и в её глазах читались лишь неловкость и стыд за то, что она не может предложить гостям достойного угощения. Се Ханьюй молча опустился на скамью и попробовал ложечку:
— Очень вкусно, благодарю вас.
— Раз нравится, то хорошо. Эти вонтоны с побегами и папоротником были любимым блюдом моего покойного мужа. Они бывают только по весне, жаль только, что он ушел от нас в начале зимы и так и не отведал свежей весенней зелени.
— Ох, что-то я разговорилась, ешьте, ешьте.
Цзян Чао тоже уселся, выбрав место напротив Се Ханьюя. Бросив свирепый взгляд на уткнувшегося в пиалу молодого господина, он принялся за еду с аппетитом.
Он проголодался уже давно, но пока этот кто-то находился рядом, он никак не мог просто так подсесть к человеку, который положил на него глаз — это могло выглядеть так, будто он сам к нему неравнодушен, а подобных недоразумений ему заводить не хотелось.
Именно поэтому он демонстративно отсчитал в сторонке десять листочков, прежде чем подойти. Уж кто-кто, а он — истинный дракон, обладающий потрясающим чувством собственного достоинства, держащий людей на почтительном расстоянии и строго хранящий свою чистоту.
Се Ханьюй, который знать не знал обо всём этом и ни капли не интересовался каждым движением некой истинной драги, продолжал неторопливо уплетать свои вонтоны.
— Гляжу я на тебя: фигура тонкая, сам ты из бессмертных, по идее, должен уже постичь удел беззерновой диеты... В общем, раз в этой пиале так много вонтонов, давай я доем за тебя.
Рука Се Ханьюя, державшая фарфоровую ложку, замерла — и в следующую секунду бесстыдная драка бесцеремонно её отобрала. Мгновение спустя пиалу перед ним тоже унесло, и на столе осталась лишь та самая веточка цветущего абрикоса, которую этот некто украдкой спер ранее.
— Знак благодарности.
Глава 4. Песня добытчиков нефрита (часть 4)
Се Ханьюй ещё не успел опомниться, как Цзян Чао уже вовсю уплетал за обе щеки. Причём ел он его собственной ложкой. Пальцы Се Ханьюя едва заметно дрогнули в щепоти, и ложка в руке Цзян Чао мгновенно взмыла в воздух, со звонком упав на дальний край стола.
Цзян Чао вытаращил глаза, приоткрыл рот и воззрился на него, занеся руку в полушаге. Он выдал пару неловких смешков:
— Ну... это... я не со зла. Мужчинам положено быть шире душой, к чему обращать внимание на такие мелочи?
— Если молодой господин Цзян так любит разделять ложки с другими, то у меня подобных привычек не водится. Прошу блюсти себя.
— Ах, блюсти себя, хорошо-хорошо. — Цзян Чао послушно взял собственную ложку и принялся за еду с удвоенным усердием, в два счета прикончив вторую пиалу, мысленно при этом вовсю возмущаясь:
Да я же дракон, и то не брезгую им, а он еще смеет указывать мне на приличия! Старший брат как-то говорил, что это называется «набивать цену притворным отказом». Раз уж он позволил мне съесть его вонтоны, человеку полагается проявлять хоть капельку стыдливости и скромности, нельзя же зариться на большее и борзеть с каждым шагом, верно?
— Матушка, а у вас на редкость вкусные вонтоны! — Цзян Чао явно был мастером умасливать женщин самыми искренними речами. — Прямо как у моей старшей сестры... Только вот прошло уже столько сотен лет, неведомо, как они там поживают.
— Ой, бессмертный господин, вы шутить изволите, какие такие сотни лет? Чай, совсем головушка от старости занемогла, это вот старухе уже несколько десятков стукнуло.
— Да я ведь... — Цзян Чао тут же хотел ляпнуть лишнего, но вовремя кое о чем вспомнил и поспешно зажал рот ладонью, а его чёрно-белые выразительные глаза округлились до предела.
Если он сейчас брякнет, что он дракон, проживший несколько сотен лет, не прибьет ли его Се Ханьюй на месте? Благородный муж не соревнуется с ничтожными людишками, а знающий обстоятельства — истинный герой. — Ошибся, оговорился! Сами знаете, я человек такой: вечно несу всякую чушь и мелю языком попусту, я ведь еще совсем юн.
До чего же обидно.
Оскорбленный Цзян Чао закинул в рот еще один вонтон и принялся исподлобья сверлить взглядом своего спутника — человека потенциально опасного и явно замышляющего против него недоброе.
Се Ханьюй сидел на убогой деревянной скамье. Сегодня на нем был распахнутый халат цвета белой луны, подпоясанный всё тем же алым кушаком, и сам он походил на нефритовую ветвь в яшмовом лесу. Даже лишившись своей порции вонтонов по воле какого-то демона, он не выказал ни малейшего гнева и сидел с прямой осанкой.
Глядя на эту его физиономию, Цзян Чао бесился, но сходу не мог подобрать ни единого возражения. Он чувствовал лишь одно: от Се Ханьюя за версту разит сплошной издёвкой.
Поняв, что спорить бесполезно, Цзян Чао решил, что проще смириться, и покорно взял в руки свою изначальную ложку.
http://bllate.org/book/32554/3977447
Готово:
