Дело было вовсе не в том, что он не хотел верить Мэри, просто он слишком хорошо знал и Мэри, и себя самого.
Он никогда не стал бы писать без предварительной перевязки ран, да еще и пачкать бумагу для рукописей.
А Мэри, беспокоясь о том, не случилось ли с ним чего, не стала бы без конца и без удержу стучать в дверь — у Мэри был ключ. К тому же он не запирал ее на замок, и стоило человеку снаружи нажать на дверную ручку, как он смог бы войти.
— Кажется, со мной что-то случилось, я не могу пошевелиться. Мэри, ты можешь войти и помочь мне? — Диккенс отступил на несколько шагов назад, пока его спина не уперлась в стену, и лишь это холодное и твердое ощущение принесло ему крошечную каплю чувства безопасности.
Стук в дверь внезапно прекратился, за деревянной дверью воцарилась мертвая тишина, не раздавалось ни малейшего звука. Казалось, человек за дверью в мгновение ока испарился.
Диккенс затаил дыхание, в комнате повисло гробовое безмолвие. Его ярко-синие глаза пристально смотрели на дверь, и в тишине комнаты чья-то гигантская рука, казалось, крепко сжала его сердце, замедлив даже удары пульса.
Грох! Раздался оглушительный грохот — что-то тяжелое врезалось в дверь. Диккенса от исراchnого передернуло, и вся его спина вжалась в стену.
Шш-ха-а-а! — за дверью раздался странный, жуткий визг. Диккенс зажал уши руками и осел на пол; этот пронзительный вопль не был похож ни на один из звуков, что ему доводилось слышать раньше.
Резкий, пронзительный, ужасающий, искаженный — казалось, он доносился из самого ада, и даже сквозь зажатые ладони Диккенс чувствовал, как стонут его барабанные перепонки.
Что за тварь способна издавать такой визг?!
Диккенс сжался в комок, и его затуманенный до этого мозг под воздействием ужасающего вопля медленно прояснился.
Окружавшие его предметы стали постепенно подниматься в воздух, словно пепел, и таять. Сознание в этом визге мало-помалу расплывалось, превращаясь в чистую пустоту.
Диккенс пару раз кашлянул, сознание вернулось к нему, и он понял, что только что у него была галлюцинация и он чуть было не впустил монстра из-за двери внутрь.
Не удержавшись и вздрогнув от озноба, Диккенс поднялся из угла. Мир погрузился в глухой гул, и он с испугом потрогал свои уши.
Он ничего не слышал. Мир был погружен в беспрецедентную тишину, словно всё на свете бросило его, и он не знал, прекратился ли этот визг.
Впрочем, это уже не имело значения, потому что он всё равно ничего не слышал.
Медленно подняв голову и взглянув на выход, Диккенс замер: сваленные у двери вещи были отодвинуты, но маленькая деревянная дверь по-прежнему оставалась закрытой, и тот монстр снаружи так и не смог проломить ее.
Однако внимание Диккенса привлекала вовсе не сама дверь, а странные, переплетенные символы, нарисованные на ней кровью.
Они извивались и петляли, расползаясь по деревянной двери и стенам, словно клубок переплетенных в брачном танце змей. В самом низу деревянной двери кровь складывалась в узор причудливого глаза.
Эти знаки, словно кровеносные сосуды, туго оплетали комнату, а тот самый глаз служил соединенным с ними сердцем.
Диккенс дрожал. Если эти символы были нарисованы прямо в доме, это означало либо то, что здесь находится кто-то посторонний, либо то, что он нарисовал их сам.
Цепляясь за крошечную, смутную надежду, Диккенс медленно опустил голову: те самые прекрасные, безупречные руки сейчас были сплошь в крови, на заострившихся кончиках пальцев не осталось ни одного целого кусочка кожи, а белые кости жутко и зловеще обнажались снаружи.
И при этом он не чувствовал ни малейшей боли.
Диккенс неподвижно замер на месте, тупо глядя на собственные руки, и всё происходящее вокруг казалось ему чуждым и пугающим.
При виде собственных окровавленных рук, на которых даже виднелись кости, это чувство ужаса и отчуждения достигло своего предела.
Он закричал, оттолкнув руки подальше, пытаясь отречься от того, что эта жуткая вещь растет на его собственном теле. Его сапфирово-синие глаза были полны паники и отвращения, он безумно размахивал руками, словно помешанный.
В этом изолированном, замкнутом пространстве бледный и исхудавший юноша без всякой цели выплескивал свой страх, ужас, робкую забитость и ненависть.
Лишь бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь стекло, молчаливо наблюдал за происходящим, глядя на безумное соло юноши.
Пока у него не иссякли все силы, Диккенс был вынужден смириться с реальностью, и обессиленно, безвольно осел на пол.
Он ничего не слышит, его руки превратились в это чудовище, а за дверью подстерегает монстр.
С горьким отчаянием Диккенс понял, что для него, похоже, не осталось ни единого выхода.
Он поднял руку, и израненные пальцы легонько задрожали — это были судороги мышечных нервов, но он не чувствовал абсолютно ничего, словно эти руки уже вовсе ему не принадлежали.
Долгое время спустя Диккенс горько усмехнулся: как хорошо, что он не чувствует боли, иначе сейчас он, пожалуй, корчился бы и вопил на полу от невыносимой, пронзающей самую душу боли.
Поджав губы, Диккенс поднялся на ноги, чтобы отыскать одежду, которую оставил в комнате раньше.
Разорвав чистую рубашку на полоски, Диккенс с бесстрастным лицом и с помощью не перестававших дрожать пальцев принялся перевязывать себе раны.
Он не хотел сдаваться, не хотел бессмысленно погибнуть здесь — он желал выбраться живым. А раз так, его первой задачей было взять себя в руки и сохранять хладнокровие.
Нынешнее положение дел хуже быть уже не могло: либо умереть здесь с позором, либо рискнуть всем. Умирать всё равно придется, так почему бы еще немного не побороться?
Разрывая ткань на полосы, Диккенс не решался завязывать кончики пальцев.
Он отлично знал свое умение: руки выросли бы лишь в виде двух белых пампушек, и даже если бы это помогло, свободе движений точно пришел бы конец.
В любом случае, руки уже стали такими, и вряд ли они заживут, даже если удастся сбежать, к тому же боли он всё равно не чувствовал — так зачем стараться? Хуже уже точно не будет.
Закончив перевязывать ладони, Диккенс сжал кулаки. Прекрасно, движениям это не мешает.
Пережив приступ паники, Диккенс почувствовал необычайное спокойствие — словно страх превысил допустимый предел, и мозг просто насильственно заблокировал это чувство.
Посидев на полу и немного отдохнув, он ощутил, что от недавнего визгу горло теперь нестерпимо саднит. Не удержавшись и облизав пересохшие губы, Диккенс бросил взгляд в окно.
Снаружи по-прежнему царила кромешная тьма, и время тянулось медленнее, чем когда-либо прежде.
Почувствовав, что к нему вернулась часть сил, Диккенс принялся шарить по комнате в поисках хоть каких-то улик.
Он старался не касаться тех хаотичных надписей, что былиляпнуты повсюду — эти вещи он выцарапал собственными ногтями в бессознательном состоянии, и от одного лишь взгляда на них Диккенсу казалось, что его пальцы сводит судорогой.
Неспособность слышать внешние звуки позволяла Диккенсу сосредоточить все свои силы. Достав из письменного стола давным-давно не использовавшиеся спички, он зажег масляную лампу.
Держа лампу в руке, Диккенс шаг за шагом осматривал свою комнату.
Во сне его сожрали именно в этой комнате, и Диккенс догадывался, что Мэри поселила его здесь вовсе не случайно.
С самого первого дня, как Диккенс прибыл в этот городок, Мэри радушно пригласила его арендовать жилье в ее доме.
Изначально стесненный в средствах Диккенс хотел задешево снять мансарду или подвал, но Мэри с таким энтузиазмом предложила ему эту комнату, что плата за нее оказалась даже ниже, чем за чердак или подвал.
Раньше он думал, что Мэри просто сердечна и добра, раз ей было жаль смотреть, как он ютится в таком мрачном месте, но теперь, поразмыслив, он понял, что ее цель наверняка была куда сложнее.
Диккенс, тщательно шаривший по книжной полке, вдруг замер, а затем с подозрением приподнялся и огляделся по сторонам, сплошь усыпав лицо выражением крайнего недоумения.
Однако мгновение спустя его выражение лица застыло, превратившись в почти мертвенную, синеватую оцепенелость.
Только что он расслышал какие-то странные звуки — тихие, хриплые, с каким-то липким и вязким оттенком.
Звук доносился будто издалека, но казался то ближе, то дальше, так что было невозможно понять, о чем именно идет речь.
Как только Диккенс напряг слух, пытаясь определить, откуда доносится звук, он внезапно сообразил, что что-то здесь не так.
Он же оглох и не должен был слышать абсолютно никаких звуков, мир для него погрузился в абсолютную тишину. Откуда же тогда взялся этот голос и почему он его слышит?
Диккенс сглотнул слюну и с одеревеневшим видом огляделся по сторонам — ничего не обнаружилось, а тот звук исчез, словно это были всего лишь слуховые галлюцинации.
Замернув на месте, Диккенс затаил дыхание, отчаянно пытаясь расслышать его снова.
Как бы то ни было, теперь он готов ухватиться за любую, даже самую малейшую зацепку. Пусть за этим скрывается опасность, Диккенсу было всё равно.
Будучи писателем, Диккенс отличался утонченной чувствительностью и даже некоторой хрупкостью, но это была лишь одна его сторона.
За этой утонченной чувствительностью скрывался почти хладнокровный разум Диккенса, а за хрупкостью таилось подавляемое доселе безумие и болезненность.
Стоило загнать его в угол, как те неведомые ему самому стороны пробуждались в страхе и темноте без единого звука.
Пока он тщательно выискивал источник звука, раздался гулкий, тяжелый удар колокола. Диккенс вздрогнул и перевел взгляд на окно.
Через стекло было видно, как неведомо когда посреди руин и обломков в самом центре городка выросла одинокая колокольня.
Она возвышалась в бледном лунном свете, окутанная черными тенями. Диккенс не мог разглядеть очертания колокольни четко, но его прошиб озноб, и он не смел больше смотреть на нее.
Непонятно почему, но вид этой колокольни вызывал у него ощущение, будто его собственную душу выворачивают наизнанку и разрывают в клочья.
Сердцебиение и страх, шедший из глубин самой души, заставили его отвести взгляд от колокольни.
Колокол продолжал звонить, удар за ударом — мелодично и гулко. Диккенс невольно схватился за грудь, не зная, мерещится ли ему это.
Ему казалось, что в такт этому колокольному звону его собственное сердце начинает сбиваться с ритма.
Ощущение нехватки воздуха и тесноты в груди заставило Диккенса упереться рукой в книжную полку. Лицо его сделалось смертельно бледным, а со лба непрерывным потоком катился холодный пот.
Черт побери!
Диккенс зажал уши. По идее, он вообще ничего не слышал, но колокольный звон по-прежнему отчетливо отдавался в его мозгу, и ему казалось, что его собственные кости и плоть резонируют с этим звоном.
Мучимый болью, он рухнул на колени, плотно сжав зубы, и из уголка его рта брызнула кровь.
Внезапно перед глазами возникла тень, и Диккенс невольно поднял голову.
http://bllate.org/book/32484/3966208
Готово:
